Рейтинг@Mail.ru
Регистрация Вход
Войти в ДЕМО режиме

Что было, видели деды; что будет, увидят внуки.

Есиповская летопись. М. Н. Тихомиров. Источниковедение истории СССР с древнейших времен до конца XVIII В. как источник генеалогической информации для составления родословной и семейного дерева (Древа).

        

ЕСИПОВСКАЯ ЛЕТОПИСЬ создана в Тобольске в 1636 архиерейск. дьяком Есиповым Саввой,

       ЕСИПОВСКАЯ ЛЕТОПИСЬ создана в Тобольске в 1636 архиерейским  дьяком Есиповым Саввой, один из основных источников сведений о походе Ермака и присоединении Сибири к России. Ее появление стоит в ряду офиц. мероприятий 1630-х гг. и обусловлено процессом осознания значения Сибири. Есиповская  летопись начинается с появления казаков на реке Тавде (о предыстории похода и происхождении отряда не упоминается) и заканчивается известием о гибели Кучума. Авторская редакция отличается стройностью и четкостью концепции, по которой весь отряд Ермака рисуется орудием Бога в борьбе с неверными (имена участников похода не называются за исключением Ермака и Ивана Кольцо). Описание самого похода вполне реально: в хронологическом порядке следуют рассказы о битвах, победах и поражениях, построении острожков и т. п. В заключении говорится об основании Тобольской епархии и приезде первого архиепископа Киприана. Там же указаны непосредственные источники Есиповской летописи – Синодик Ермаковым казакам и «Написание како приидоша в Сибирь» ермаковых казаков. Высказывались гипотезы (А.М. Ставрович, Е.И. Дергачева-Скоп, В.И. Сергеев), что Есипов распространил некую краткую летопись (Летопись Киприана или Строгановскую); вопрос о взаимоотношениях Есиповской летописи и Строгановской – предмет полемики от Н.М. Карамзина до наших дней. Наиболее справедливо мнение С.В. Бахрушина о том, что их авторы независимо друг от друга использовали «Написание...» ермаковых казаков.

Есиповская летопись пользовалась большой популярностью в Сибири и послужила основой всего местного летописания. На ее основе во 2-й пол. XVII в. созданы редакции Румянцевская (сокращение Есиповской летописи), Забелинская (беллетристич. обработка), Абрамовская (дополнена позднейшими сведениями), а также Сибирский летописный свод, составитель которого вставил в текст Есиповской летописи рассказы о разбойничестве Ермака на Волге, противоречащие гл. авт. идее, и дополнил ее официальными сведениями о дальнейшей истории Сибири вплоть до 1740-х гг. Есиповская летопись послужила главным источником для С.У. Ремезова и И.Л. Черепанова, в переработотанном виде попала в хронографы, общерусские летописные своды, Окладную книгу Сибири 1696–97.


Соч.: Сибирские летописи. СПб., 1907;

Полное собрание российских летописей. М., 1987. Т. 36, ч. 1;

Литературные памятники Тобольского архиерейского дома XVII века. Новосибирск, 2001.

Лит.: Бахрушин С.В. Научные труды. М., 1955. Т. 3, ч. 1;

Дворецкая Н.А. Археографический обзор списков повестей о походе Ермака // ТОДРЛ. М.; Л., 1957. Т. 13;

Дергачева-Скоп Е.И. Из истории литературы Урала и Сибири XVII века. Свердловск, 1965;

Словарь книжников и книжности Древней Руси. СПб., 1992. Вып. 3, ч. 1;

Ромодановская Е.К. Сибирь и литература. XVII век. Новосибирск, 2002.


Раздел пятый: Источники по истории Русского государства, Украины и Белоруссии в XVI—XVII вв. (178.39 Kb) 

РАЗДЕЛ ПЯТЫЙ
 
ИСТОЧНИКИ ПО ИСТОРИИ
РУССКОГО ГОСУДАРСТВА, УКРАИНЫ
И БЕЛОРУССИИ В XVIXVII вв.
 
ГЛАВА X
 
РУССКИЕ ЛЕТОПИСИ И ХРОНОГРАФЫ XVI - XVII вв.
 
       В XVI—XVII вв. значение летописей как исторических источников падает, а обилие актового материала буквально подавляет исследователя. Существенно меняется и характер летописания. До конца XV в. летописные своды брали свои известия из самых различных записей. В XVI в. на первое место выступают летописи официального характера, среди, которых наиболее важное значение имеют Воскресенская и Никоновская.
Воскресенская летопись названа так по одному из своих списков, принадлежавших Воскресенскому Новоиерусалимскому монастырю под Москвой (в нынешнем городе Истре), а теперь хранящемуся в Государственном историческом музее. Большая часть Воскресенской летописи, от начальных известий до 1479 г., основана на общерусском своде 1479 г., от которого она отличается только некоторыми дополнениями и сокращениями. Вторая часть Воскресенской летописи отличается большей близостью записей ко времени описываемых событий и оканчивается на 1541 г. В пределах каждого года события записаны хронологически, из месяца в месяц, всегда с точным указанием дней. С большим вероятием можно думать, что записи, относящиеся к княжениям Ивана III, Василия III и Ивана IV, сделаны при великокняжеском дворе. В этом убеждает содержание летописных заметок, касающихся, главным образом, политических событий — прием и отправление посольств, известия о битвах, приемы во дворце, события в великокняжеской семье и т. д. Такова, например, запись 1534 г.: «августа же 28 приидоша из Нагай, от Шидык мырза, и от иных 70 мурз, 70 послов, а гости с ними многие, и всех их и з гостии 4 000 да оедмьсот, а коней 8 000» и т. д.
       В том же XVI в. появилась Никоновская летопись, получившая свое название от принадлежности одного из ее списков патриарху Никону, который был собирателем и большим знатоком книг. По своему составу Никоновская летопись имеет вид громадной компиляции. Из всех летописных сводов — это наиболее значительный по размерам. Он основан на множестве источников, в том числе таких, которые до нашего времени не дошли и известны только по Никоновской летописи. Ее начальные известия основаны на Повести временных лет. Дальнейшее изложение обнаруживает, что составители Никоновской летописи использовали различные местные источники. Однако то обстоятельство, что источники ее неизвестны, заставляет относиться с большой осторожностью к известиям этой летописи. Так, в ней мы находим сведения о сношениях русских князей с римским папой в XI—XII вв., взятые из неизвестных источников. Иногда приводятся легендарные рассказы о подвигах богатырей и т. д., взятые, по - видимому, из каких - то неизвестных нам повестей и памятников народной поэзии. Упоминаются имена Василия Буслаева, будто бы новгородского посадника, и Алеши Поповича. Кроме того, Никоновская летопись включила в свой состав большое количество отдельных сказаний. Таковы повести о Митяе, о Куликовской битве, о митрополите Исидоре, о Тимуре - Аксаке (Тамерлане) и т. д. В отличие от других сводов Никоновская летопись не является простой компиляцией, а носит следы переделок первоначального текста в духе литературных традиций XVI в.
Конец Никоновской летописи, охватывающий события XVI в., имеет сходство с так называемыми лицевыми летописными сводами, текст которых украшался рисунками или миниатюрами. В древней Руси такие рукописи обычно назывались книгами «в лицах». Уже в XVIII в. была издана по лицевой рукописи «Царственная книга» (летопись царствования Ивана Грозного). Почти каждая ее страница украшена миниатюрой, расположенной таким образом, что текст служит как бы подписью к рисунку. В конце «Царственной книги» имеются листы с описанием венчания на царство Федора Ивановича. Имеются и другие лицевые летописи. Таковы рукописи «Царственного летописца» (за 1114—1472 гг.) и «Древнего летописца» (за 1254—1424 гг.) и др. Эти различные лицевые летописи являются частями одного большого, но разрозненного свода. Кроме того, известен лицевой сборник, состоящий из Хронографа с библейскими событиями и Троянской истории. По мнению А. Е. Преснякова, все эти рукописи являются частями широко задуманной исторической энциклопедии.
 
      Вопрос о происхождении лицевых сводов вызвал большие споры в науке. Известный палеограф А. И. Соболевский относил их ко времени царствования Михаила Федоровича и правления патриарха Филарета. Другой точки зрения держался Лихачев. Основываясь на водяных знаках в бумаге лицевых сводов, он считал временем их составления годы царствования Ивана Грозного. Доказательства Лихачева являются наиболее убедительными. Время создания лицевых сводов надо отнести ко времени Грозного, тем более что описание событий доведено в них до 1567 г.
       Лицевые списки украшены большим количеством миниатюр, историческое значение которых до сих пор не вполне точно выяснено. Перед нами рисунки, воспроизводящие многие события; показаны битвы, приемы послов, новгородское вече, изображения древнейших пушек, укреплений, кузницы и т. д. Иногда лицевая рукопись дает материал для суждения о русском феодальном быте. Например, к рассказу об избрании новгородских посадников приложен рисунок с изображением вечевой степени. Посадник держит в своих руках посох, являвшийся символом власти.
Конечно, в рисунках лицевых сводов нельзя найти точного исторического воспроизведения деталей. Обычно художники пользовались иконописными и другими образцами, на основе которых нередко рисовали те или иные миниатюры.
       В XVI в. возникли и некоторые другие большие летописные своды. Из них важнейшее значение имеют Львовская, Типографская, Софийская II и Вологодско - Пермская летописи. Все эти летописи —московского происхождения. Львовская, по содержанию своих известий за время царствования Ивана IV, имеет особую близость к «Царственной книге». Неизданная Вологодско - Пермская летопись основана на своде конца XV в. и возникла при дворе пермского епископа Феофила, но продолжена московскими известиями до 1540 г. В основе некоторых известий всех этих летописей нередко лежат источники одного и того же происхождения. Этим объясняется близость целого ряда известий названных четырех летописей. Но составители сводов брали однородные известия в различных комбинациях и дополняли их из других источников, вследствие чего летописи дополняют одна другую.
 
       Летописание получило особое развитие при Василии III и в малолетство Грозного. При Иване IV делается попытка придать официальный характер летописным сводам.
Имеются прямые указания на то, что во второй половине XVI в. летописи составлялись при царском дворе. Сохранилась опись царского архива XVI в. с краткими сведениями о ящиках с документами, хранившихся при Грозном в царском архиве. В ящике № 223 хранился обыск, т. е. материалы следствия князя Андрея Петровича Телятьевского в Юрьеве - Ливонском: «про Александрову смерть Адашева и списки черные, писал память что писати в летописец лет новых». Следовательно, Адашев составлял какие - то «черные списки» для памяти, предполагая, по - видимому, сделать из них запись в «Летописец лет новых». В ящике № 224 хранились «списки лет новых, прибранные от лета 7068 до лета 7074», т. е. записи за годы с 1560 по 1568. Так обнаруживается участие Адашева — выдающегося деятеля XVI в. — в составлении летописцев. Близость же Адашева ко двору указывает на то, что составляемый им «Летописец» не мог возникнуть без санкции самого царя.
       Официальный характер летописных сводов времен Ивана IV сильно снижает их историческое значение. За официальными реляциями трудно различить истинное отношение очевидцев к событиям и историческим деятелям. Впрочем, летописание в XVI—XVII вв. еще окончательно не угасает и в некоторых больших городах Русского государства. Местные летописи составляются в Пскове, Новгороде, Вологде и Устюге.
 
       Наиболее ценен так называемый «Архангелогородский летописец» — компиляция XVI В., основанная на исчезнувших источниках и особенно важная для истории XV в.
      Упадок летописания со второй половины XVI в. связан с переходом к новому виду исторического повествования. Летопись с ее погодными записями, краткими, иногда взаимно противоречащими друг другу и лишенными внутреннего единства, не могла удовлетворить выросшие литературные запросы. Появляется стремление к созданию больших исторических произведений, объединенных общей идеей и более широких по замыслу. Новые запросы русского общества вызвали появление двух исторических произведений XVI в., порывающих со старой традицией, — «Истории о Казанском царстве» и «Степенной книги».
       «История о Казанском царстве», называемая также «Казанским летописцем», ставит задачей описание истории Казанского ханства вплоть до его завоевания при Иване IV. Она начинается рассказом о начале царства Казанского, приписывая создание последнего царю Саину (этим именем в действительности звали Батыя). Царь нашел «место пренарочито, и красно велми, и скотопажно, и пчелисто, и всяцеми семяны родимо, и овощми преизобилно, и зверисто, и рыбно, и всякого много угодья, яко не обрести можно другого таковаго места по всей Русской земле нигде подобно такову месту красотою и крепостию и угодьем человеческим». Кратко передав начальную историю ханства, автор подробно повествует о борьбе Казани с Московским царством с 1505 г. Изложение отличается необыкновенной красочностью и поэтическими подробностями. История кончается рассказом о взятии Казани и возвращении в Москву Ивана IV, который составил «себе славу великую, превыше отец своих, и память вечную в роды Русския во веки».
 
       Исследование Кунцевича показало, что «История о Казанском царстве», по - видимому, возникла между 1564—1566 гг. Автор «Истории» начинает ее словами: «красныя убо, новыя повести достойно нам послушати». Повесть появилась в годы наибольших успехов русских войск в Ливонии и великом княжестве Литовском, напоминая в связи с этими успехами о другом крупнейшем внешнем успехе царствования Ивана IV — взятии Казани. В другой редакции «Истории» прямо говорится, что она будет рассказывать о том, «яко же содеяшася преславная в нашей земли во дни наши, в лето же преславнаго государя царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии». Кунцевич не связывает ее возникновение с опричниной, но связь эта напрашивается сама собой.
 
       Фразеология «Истории о Казанском царстве» очень своеобразна. Автор именует казанцев сыроядцами, свирепыми и жестокими, но в то же время не скупится на краски, описызая храбрость татар. В исторической литературе это произведение считается мутным и не вполне достоверным историческим источником. Тем не менее почти все историки им пользуются из - за богатства фактическим материалом по истории Казани, отсутствующим в других источниках. Сам автор говорит, что он долгое время был в плену и находился при дворе казанских царей в течение 20 лет. Многое он видел сам, о древних временах расспрашивал, о начале Казанского царства узнал «мало в казанских людех», а в русских «Летописцах» не нашел ничего. Для «Истории» были использованы некоторые русские летописи и сказания, а также казанские источники, которые до сих пор как следует не изучены. «Сладкая» повесть о Казанском ханстве чрезвычайно нравилась современникам и дошла во множестве списков XVI—XVIII вв.
       Еще показательнее для литературных тенденций XVI в. «Степенная книга». Она представляет собой громадный труд, ставящий своей задачей рассказ о всей русской истории, начиная с крещения Руси и кончая царствованием Ивана IV. Вся книга разделена на 17 степеней; каждая из них соответствует правлению некоторых великих князей и митрополитов. Первая степень говорит о княгине Ольге и Владимире Святом, последняя относится к царствованию Ивана Грозного.
Время составления «Степенной книги» точно неизвестно. Многие историки связывали ее возникновение с деятельностью митрополитов Киприана и Макария, считая, что «Степенная книга» в первоначальном виде была составлена в начале XV в. Киприаном, а в половине XVI в. продолжена при Макарии. Васенко убедительно доказывает, что создание «Степенной книги» надо приписывать не Макарию, а его преемнику митрополиту Афанасию, так как никаких следов редакционной работы Киприана в ней не обнаруживается, между тем как в одном списке «Степенной книги», относящемся к XVI в., читаем: «Книга Чудова монастыря, собрана смиренным Афанасием митрополитом всея Руси». «Книга» могла быть составлена вскоре после смерти Макария, в 1563—1564 гг. Инициатором ее создания, возможно, был сам Макарий. «Степенная книга» использовала множество различных памятников: жития святых и отдельные повести. Особенно подробной она становится для XV—XVI вв.
       Задача, которую поставил себе составитель «Степенной книги», совершенно ясна: он хотел прославить Московское государство и доказать, что московские государи являются прямыми потомками Ольги и Владимира. Эту задачу он выполнил при помощи подбора материала, иногда не считаясь с исторической правдой. Поэтому даже такие люди, как Даниил московский и сын его Иван Данилович Калита, в «Степенной книге» оказываются «блаженными». «Степенная книга» оказала сильное влияние на своих современников. Большинство исторических сочинений XVI—XVIII вв. повторяло ее мысли о преемственности русского самодержавия от Владимира Святого вплоть до царей XVI в. Стиль изложения в «Степенной книге» отличается витиеватостью. В то время как летописи XVI в. написаны простым и точным языком московских приказов, «Степенная книга» отражает литературные вкусы XVI в. и составлена на ученом литературном языке с большим влиянием церковно - славянских памятников. Идеи «Степенной книги» нашли наиболее яркое отражение в сочинениях Грозного.
       В XVI в. в Русском государстве получает большое распространение особый вид исторического произведения — «хронографы». Слово «хронограф» в переводе на русский язык означает временник, но в отличие от летописей, которые дают историю только Русской земли, хронографы ставят перед собой задачу обзора всемирной истории. Свое происхождение древнейшие хронографы ведут из Византии. Один из переводов византийского Хронографа имел на Руси название эллинского или римского, т. е. Хронографа, рассказывающего о греческих и римских событиях. А. Н. Попов делит все русские хронографы на три редакции. Хронограф первой редакции оканчивается 1453 г. (рассказом о взятии Царьграда турками). В его состав входит библейская история, повесть о Троянской войне, Александрия (повесть об Александре Македонском), римская и византийская история, с добавлением статей, относящихся к сербской, болгарской и русской истории. В основе первой редакции лежит юго - славянский Хронограф, переделанный на Руси в 1512 г. Хронограф второй редакции, по Попову, возник в 1617 г., а Хронограф третьей редакции— в 1620 г. В основе этих переделок лежал Хронограф первой редакции. Взгляды Попова в настоящее время подверглись значительному пересмотру. В частности можно считать установленным, что Хронограф первой редакции не был первоначальным.
       При переделках Хронографа на русской почве в него были внесены дополнительные сведения. Так, Хронограф 1512 г. был продолжен до половины XVI в. известиями о московских событиях. Автор дополнительных статей был несомненным современником рассказываемых событий. В Историческом музее в Москве находится (собрание Барсова) конец Хронографа 1512 г. в списке середины XVI в. Русские события в хронографах описываются более подробно с конца XV в.
 
       Содержание хронографов за XVIXVII вв. очень пестро и неоднородно. В них мы находим летописные заметки, целые повести и даже жития святых. Хронографы второй и третьей редакций заключают ряд сведений о царствовании Ивана Грозного, иногда с легендарными подробностями.
В так называемом Хронографе второй редакции (по делению А. Н. Попова) помещено повествование о периоде крестьянской войны начала XVII в. Автор Хронографа делает резкие отзывы о Василии Шуйском. Хронограф второй редакции объясняет неудачу Гермогена в его борьбе с польской интервенцией особенностями характера самого патриарха. Из главы об избрании Михаила на царство выясняется, что автором этой главы был сам составитель Хронографа. В Хронографе второй редакции находим и подробный рассказ о восстании Болотникова. В Хронографе третьей редакции также находим рассказ о крестьянской войне и интервенции начала XVII в., распространенный на основании сказания Авраамия Палицына и некоторых других сочинений.
       В XVII в. хронографы решительно вытесняют летописи. Хронографы наряду со «Степенной книгой» становятся основным видом исторической литературы. Многие из хронографов получают продолжение до царствования Алексея Михайловича и, далее, до начала XVIII в. Подобные хронографы сострят из самого разнообразного материала, нередко большой ценности. Так, С. Ф. Платонов опубликовал продолжение Хронографа с интересным рассказом о восстании 1648 г. в Москве. В рукописи Исторического музея имеется Хронограф с другим рассказом о том же восстании и т. д.
В первой половине XVII в. был составлен «Новый летописец», или «Книга, глаголемая новый летописец». Другой редакцией «Нового летописца» является так называемая «Летопись о многих мятежах», изданная уже в XVIII в.
«Новый летописец» охватывает время с конца царствования Грозного до начала царствования Михаила Романова. Можно думать, что «Летопись о многих мятежах» сохранила более первоначальную редакцию, чем «Новый летописец».
 
       Текст обоих этих памятников начинается с рассказа о смерти Грозного. В рассказе о царствовании Федора Ивановича «Летопись» с особым вниманием говорит о боярской недружбе, убиении Дмитрия царевича, смерти царя Федора, пострижении царицы Ирины и избрании Бориса Годунова, который тотчас же начал гонения на бояр. «Яко возхотевшу ему в Московском государстве все ведатк, чтобы ничто у него утаено не было; и помышляше о сем много, како бы и от кого-то ведати и положи мысль свою на то, яко кроме холопей боярских ведати не от кого». Царь Борис решил извести последнее «сродствие» царя Федора и заточил Романовых. После великого голода начались разбои, — «у них же воровских людей старейшина бысть разбойником именем Хлопко». После этого говорится о появлении первого самозванца, история которого излагается по официальной московской версии. Поход и царство «Расстриги» описаны сравнительно кратко; более подробно говорится о царствовании Шуйского, главным образом, о военных операциях под Москвой и другими городами. Особенно подробно рассказаны события междуцарствия и освобождения Москвы от поляков. «Новый летописец» заканчивается на избрании Михаила Романова на царство и на событиях первых лет его царствования вплоть до поставления на патриаршество Филарета в 1619 г. В «Летописи о многих мятежах» текст продолжен до 1655 г.
 
       Текст «Нового летописца» не дает прямого указания на то, когда и кем он был составлен, хотя в нем мы встречаем авторские замечания как будто автобиографического порядка. Например, в одном месте рассказывается, что составитель видел сам, как поляки, осажденные в Кремле, питались человеческим мясом: «то сами видехом очима своими». Однако такие указания мы встречаем в разных местах «Нового летописца», а рассказывается в нем о таком большом количестве событий, происшедших почти одновременно в самых разных местах Московского государства, что составитель не мог быть очевидцем всех этих событий. Очевидно, он пользовался рядом сказаний, написанных современниками. По полноте фактического материала «Новый летописец» занимает первое место среди всех источников по истории крестьянской войны начала XVII в.
       «Новый летописец», по - видимому, составлялся на основании ряда источников, многие из которых имели официальный характер. С. Ф. Платонов предполагает, что «Новый летописец» был составлен при патриаршем дворе Филарета Никитича, отца Михаила Романова. Новая династия еще не вполне твердо сидела на престоле, поэтому необходимо было составить такое сочинение, которое как бы подводило читателя к необходимости воцарения Романовых. Действительно, в «Новом летописце» мы встречаем указания на Филарета. Он назван государем уже. в самом начале «Летописца», тогда как вся семья Романовых величается «царским последним сродствием». Указанное выше место могло быть написано только тогда, когда Филарет Никитич сделался уже патриархом и как царский отец титуловался наравне с царем великим государем, т. е. после 1619 г. Следовательно, в «Новом летописце» и «Летописи о многих мятежах» мы имеем компилятивный памятник. Для «Нового летописца» типична общая религиозная установка автора. Все беды, постигавшие Московское государство, приписываются «божьему гневу» и козням дьявола. Поэтому рассказ часто начинается словами, заимствованными из житий святых: «Богу же попущающу» или «враг же искони век не хотя видети добра роду христианскому» и т. д.
       В XVII в. появились сибирские летописи: Бсиповская и Строгановская. В своем исследовании о сибирских летописях С. В. Бахрушин так рисует нам их взаимоотношения. Происхождение Есиповской летописи тесным образом связано с деятельностью тобольского архиепископа Киприана. Тобольск в XVII в. был главным центром Сибири; здесь находилась архиерейская кафедра, учрежденная в 1621 г., первым архиепископом которой был Киприан, впоследствии новгородский митрополит. Киприану принадлежит идея составления ряда литературных памятников, в частности устава Софийского собора в Новгороде, где он позже был митрополитом. При Киприане был написан синодик (т. е. список имен для поминания в церковной службе), в котором поминались Ермак и его сподвижники. К синодику были приложены статьи о жизни Ермака. В 1636 г. была написана Сибирская летопись, составленная Есиповым, дьяком сибирского архиепископа. Свою летопись он написал на основании более раннего источника. Летопись Есипова разделена на 40 глав и по характеру изложения представляет собственно хронику, так как не имеет деления на годы. Она начинается с описания Сибири и кончается запиской о смерти архиепископа Киприана. Центральной личностью Есиповской летописи является Ермак, и она, по - видимому, возникла в связи с попыткой прославить память Ермака как святого в 1636 г. Начало завоевания Сибири приписывается в Есиповской летописи инициативе Ермака.
       Другой характер имеет Строгановская летопись («О взятии Сибирской земли»). Она была составлена, по - видимому, в Перми Великой, в одной из вотчин Строганова (Великую Пермь надо отличать от современной Перми, построенной в XVIII в.). Главное внимание в Строгановской летописи отводится Строгановым. Автор пользовался архивом Строгановых, в частности некоторыми грамотами. С. В. Бахрушин отмечает, что и Строгановская и Есиповская летописи пользовались в свою очередь каким - то общим источником. Этим общим источником было «Краткое написание» о завоевании Сибири, составленное в конце XVI в. Этот источник был соответствующим образом расширен на основании других документов, причем одно и то же событие получило разное освещение: в Есиповской летописи был выдвинут на первый план Ермак, в Строгановской летописи Строгановы.
       Из позднейших летописей необходимо отметить так называемую Ремезовскую летопись. Она была написана в конце XVII в. боярским сыном Семеном Ремезовым, который указывает, что ему в составлении летописи помогали его сыновья. Ремезовы были сосланы в Сибирь в 1626 г. и входили в состав местной сибирской аристократии. Этому же Ремезову принадлежат «Чертежная книга Сибири» и атлас к ней, которые были составлены в 1698—1700 гг. Ремезовская летопись основана, главным образом, на Есиповской летописи и, так же как Есиповская летопись, отличается неточной хронологией.
 
ЛИТЕРАТУРА К ГЛАВЕ X
 
       Полное собрание русских летописей, т. VIIVIII (Воскресенская летопись) - т. IXXIII (Никоновская летопись и «Царственная книга»).— B.C. Иконников, Опыт русской историографии, т. II, кн. II, стр.1184—1243 (история вопроса о Никоновской летописи и лицевых сводах). — Полное собрание летописей, т. VI (Софийская II); т. XXII (Львовская); т. XXIV (Типографская). — Летописец, содержащий в себе российскую историю (от 852 до 1598 г.), М. 1781 («Архангелогородский летописец»). — Полное собрание русских летописей, т. XIX («История о Казанском царстве»).— Г. 3. Кунцевич, История о Казанском царстве, или Казанский летописец, Спб. 1905. — Полное собрание русских летописей, т. XXI («Степенная книга»); т. XXII (Хронограф 1512 г.). — А. Н. Попов, Обзор хронографов русской редакции, вып. 1—2, М. 1866—1869. — А. Н. Попов, Изборник славянских и русских сочинений и статей, внесенных в хронографы русской редакции, М. 1869. — Полное собрание русских летописей, т. XIV («Новый летописец»). — «Новый летописец», изд. Оболенского. — «Летопись о многих мятежах», М. 1788. — Сибирские летописи, изд. Археографической комиссии. — С. В. Бахрушин, Очерки по истории колонизации Сибири в XVI и XVII вв., М. 1927, стр. 1 - 35.
 
ГЛАВА XI
 
РУССКИЕ ИСТОЧНИКИ ЛИТЕРАТУРНО - ПОЛИТИЧЕСКОГО
ХАРАКТЕРА
 
§ 1. Политическая литература XV и первой половины XVI в.
 
       Образование Русского национального государства вызвало появление ряда памятников, которые имеют форму политических памфлетов. Политическая окраска была так типична для литературных произведений XVI в., чго сама литература этого времени в исторических сочинениях нередко носит название «политической». Московские публицисты XVI в. ставят перед собой определенные задачи политического характера. Политические идеи XV—XVI вв., возникшие в связи с созданием Русского государства, оказывали громадное влияние на современников. «Новые общественные идеи и теории возникают лишь после того, как развитие материальной жизни общества поставило перед обществом новые задачи. Но после того, как они возникли, они становятся серьезнейшей силой, облегчающей разрешение новых задач, поставленных развитием материальной жизни общества, облегчающей продвижение общества вперед» («История ВКП(б)». Краткий курс, стр. 111).
       В конце XV в. начинает складываться представление о Москве, как о «Третьем Риме». Литература, связанная с происхождением и развитием этой идеи, представляет значительный исторический интерес. Претензии Москвы на мировое значение нашли отражение уже в «Повести о взятии Царьграда», внесенной во многие летописные своды и составленной во второй половине XV в. Автором «Повести» был Нестор Искандер («Искандер» — турецкая форма имени Александр). В молодости он был взят в плен турками и присутствовал при осаде Царьграда перед взятием его в 1453 г. Как предполагают, Искандер был славянином и, может быть, даже русским. Во всяком случае ему был известен русский перевод «Истории о разорении Трои», давший ему целый ряд параллелей для рассказа о падении Царьграда.
 
       «Повесть» начинается с предсказания о судьбе Царьграда, которое было сделано его основателю царю Константину. На месте будущего города показался змей. Орел схватил змея, но упал на землю, им побежденный. Это «знамение», по объяснению прорицателей, обозначало, что мусульманство (змей) одолеет христианство (орла). Однако «напоследок пакы хрестьянство, одолеет бесерменства и седмохолнаго [Царьград] приимут и в нем воцарятся». Для московских книжников особое значение имел конец «Повести», где предсказывалось, что «русий же род с прежде создательными всего Измаилта победят и Седмохолмого приимут с прежде законными его и в нем воцарятся и съдрьжат Седмохолмого русый язык». Хотя слова «русый язык» являлись переводом греческой фразы о «русых людях», а не о русских, книжники XVI в. переделали «русый язык» в «русский род». Таким образом, стала утверждаться легенда о будущем воцарении русских в Царьграде, могущество которого впоследствии от турок должно перейти к русским.
       Мысль о том, что Москва является наследницей Византии, проведена в ряде повестей легендарного характера, стремившихся утвердить идею о русском государстве как единственно православном царстве. К числу таких сочинений исторического, но в то же время легендарного характера, относятся: 1) повесть «о белом клобуке», 2) повесть «о Вавилонском царстве», 3) «Сказание о князьях владимирских».
В легендарной повести «о белом клобуке» говорится, что император Константин Великий пожаловал белый клобук (головной убор митрополита) и крещатые ризы римскому папе Сильвестру. Затем, когда латиняне отпали от православия, белый клобук был чудесным образом перенесен в Царьград. Патриарх Филофей, предугадывая, что Царьград отпадет от православия (намек на Флорентийскую унию), переслал клобук в Новгород архиепископу Василию, после которого уже все новгородские архиепископы носили белый клобук и крещатые ризы (т. е. мантию с нашитыми на нее крестами). «Повесть» стремилась доказать, что православие уже потеряно в Риме и Византии и перешло на русскую почву, вследствие чего права древней Византии переходят к Московскому государству. «Сотвори же убо сей святый клобук благочестивый первый христианский царь Констянтин блаженному папе. Селивестру в лето 5805 - е» (в 297 г.). Составление повести приписывается толмачу Дмитрию Герасимову, который в особом послании к новгородскому архиепископу Геннадию утверждает, что он якобы нашел в Риме перевод подлинной повести о клобуке.
       Повесть «о Вавилонском царстве» и «Сказание о князьях владимирских» уже указывают на московских великих князей, как на прямых наследников византийских императоров. Повесть «о Вавилонском царстве», сложившаяся в русской редакции в XV в.; рассказывает о добывании царских регалий, которые оставались в мертвом Вавилонском царстве под охраной великого змея. Царь Василий послал в Вавилон трех мужей: «греченина, обежанина [абхазца1 и русского». Они «вземше крабицу [чашу] и злато, и тот кубок, и царскую багряницу, и венцы и камение драгих числом 25 камней, принесли их к царю Василию». Позднейшие книжники считали, что эти регалии из Византии перешли на Русь вместе с шапкой Мономаха.
      Не менее легендарный характер имеет «Сказание о князьях владимирских». По «Сказанию», московские князья происходили от самого римского императора Августа. Эта сказочная родословная была принята в XVI в. официально. Грозный в одной из своих грамот писал: «Мы от Августа Кесаря родом ведемся». Родословие было вырезано в XVI в. на царском месте, поставленном в Успенском соборе и сохранившемся до нашего времени. «Сказание о князьях владимирских» перечисляет великих властодержцев: Сеостра и Феликса, царей египетских, Александра Македонского, Юлия Цезаря, по смерти которого «брат его Август» был провозглашен властителем вселенной и венчан венцом римского царства. Позже Август поставил «Пруса, сродника езоего, в брезе [на берега] Вислы реце, в городе Марборк, и Туры, и Хвойница и пресловутый Гданеск и ины многа грады — по реку, глаголемую Неман». Новгородцы, по совету воеводы своего Гостомысла, отправились в Прусскую землю и там нашли некого «князя именем Рюрика суща от рода римского Августа Цезаря», от которого произошли русские князья. В свою очередь Владимир Мономах получил из Византии от царя Константина Мономаха царские регалии и был «венчан сим царьским венцем». Эта сказка была составлена, по - видимому, в конце XV в. Царские регалии, действительно хранившиеся в царской казне, дали повод к созданию легенды.
 
       С начала XVI в. в Московском государстве утверждается представление о Москве, как о наследнице древнего Рима и Византии. В представлении русских писателей, подражавших болгарским авторам, которые считали столицу Болгарии — город Тырново — новой Византией, Москва становится «Третьим Римом». С наибольшей яркостью представление о Москве, как о «Третьем Риме», выразил Филофей, монах Псковского Спаса Елеазарова монастыря, повторивший эту мысль в различных сочинениях. Переделывая рассказ Хронографа о падении «благочестивых царств» — Греческого, Болгарского, Сербского и др., — покоренных турками, Филофей восклицает: «Наша же Российская земля божею милостью и молитвами богородицы и всех святых чудотворец растет и младеет и возвышается».
       В своих посланиях Филофей пишет: «Вся христианская царства преидоша в конец и снидошася во едино царство нашего государя по пророческим книгам, то есть Российское царство: два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти». Под первым Римом понимается древний («ветхий») латинский Рим, центр Римской империи; под вторым — Византия или Константинополь; третий Рим—Москва, а четвертому, по Филофею, не быть. Он обращается к великому князю Василию Ивановичу со словами: «И да весть твоя держава, благочестивый царю, яко вся царства правоелавныя христианский веры снидошася в твое едино царство; един ты во (всей поднебесней христианом государь».
Эта мысль о непререкаемом авторитете московских великих князей получила большое распространение при Василии III. Повидимому, во второй половине XVI в. складывается особый вид «Краткого летописца», в котором говорится о передаче царских регалий в роде Рюриковичей от князя к князю.
       Политическая литература XVI в. была теснейшим образом связана еборьбой растущего самодержавия против феодальных тенденций князей и бояр. Одним из волнующих политических вопросов конца XV — начала XVI в. был вопрос о монастырском владении недвижимыми имуществами.
Монастырское землевладение росло за счет боярских вотчин. Это вызывало недовольство среди боярских кругов, тем более что монастыри были проводниками политики великих князей, направленной против удельных тенденций. Споры о владении монастырскими имуществами вызвали обширную и очень важную, с исторической точки зрения, литературу. Выявились два политических течения — нестяжателей и «иосифлян». Глава нестяжателей Нил Сорский — в миру Майков (1433—1508), принадлежал к видному роду. Он построил за Волгой, на реке Соре, маленький монастырь, вокруг которого возникли пустыньки его последователей — «заволжских старцев». По сказанию писателя XVI в., «ймать же в себе та пустыня и древеса некая, еже и осоко, и мало берез и сосен и мхи великие и не проходимые». Нил Сорский оставил ряд сочинений, из которых наибольшее значение имеет его устав. Монастырь, по мнению Нила, не должен владеть имуществом. Монахи обязаны работать сами и добывать себе средства к существованию. Взгляды Нила Сорского отражали интересы крупного боярства, добивавшегося отнятия у монастырей земельных имуществ.
       Совершенно другой характер имела деятельность Иосифа Волоцкого (1440—1515), происходившего из служилого рода Саниных. Иосиф Санин основал монастырь, получивший название Волоцкого, или Волоколамского. Монастырь этот первоначально находился под покровительством местного удельного князя, а позже — под непосредственной охраной великого князя Ивана III. Иосиф Волоцкий написал большое количество сочинений. Некоторые из них по внешности носят церковный характер, а по внутреннему содержанию представляют собой яркие политические работы. Наиболее крупным сочинением Иосифа является «Просветитель», написанный в 1488—1493 гг. «Просветитель» начинается, со «сказания о появившейся ереси новгородских еретиков Алексея протопопа и Дениса попа, и Федора Курицына, и ииех иже такоже мудрьствующих». Эта часть «Просветителя» является важнейшим источником по истории «жидовствующих», хотя к показаниям Иосифа надо относиться очень критически. Далее следует 16 «слов», направленных против ереси. Иосиф требует жестокой расправы: «всем, иже христианская мудрствующим подобает осужатн и проклинати еретика и отступника, царем и князем и судиям земьским, подобает сих и в заточение посы - лати и казнем лютым предати». Сочинение Иосифа крайне интересно как образец работы московского начетчика, стремящегося говорить не своими словами, а цитатами из церковных сочинений о высоком значении монашества, потому что - де, «кроме божественных апостолов и святых мучеников, никто из мирян ни чудес не сотворил, ни мертвых не воскресил... и знамения и чудеса сотворили преподобные и богоносные отцы наши, носившие иноческий образ».
 
       Ценнейшими историческими источниками являются послания Иосифа. Во всех своих сочинениях он упорно проводил «стяжательские» мысли. В их обоснование Иосиф не только приводит множество выписок из церковных книг, но высказывает и политические соображения. Если у монастыря не будет имуществ, доказывает он, то как тогда честному и благородному человеку постричься? И если не будет честных старцев, откуда взять на митрополию архиепископа или епископа? Высшее духовенство мыслилось Иосифу набранным из среды феодальной знати как главного поставщика «честных старцев».
В «Слове о любозазорных» Иосиф рассказывает о монастырской жизни в северо-восточной Руси, главным образом, на основании личных наблюдений. В послании к «некоей княгине» Иосиф развивает целую систему монастырских поминовений по умершим. Княгиня жаловалась Иосифу, что ее родных не стали поминать в монастыре во время церковных служб, несмотря на сделанный ею вклад. Она называла такой поступок монастырских властей «грабежом». Оскорбленный Иосиф изложил свою точку зрения на вклады и указал таксу, по которой нужно платить за поминание в монастыре, язвительно добавляя: «а будет то у тебя мысль, чтобы твои панахиды пети опроче [кроме] соборных панафид, ино надобе и обедни пети твои». В оправдание «стяжательских» монастырских порядков Иосиф указывает на большие расходы монастыря: «на всяк день в трапезе едят иногда шестьсот, а иногда семьсот душ».
 
       Взгляды Иосифа Волоцкого одержали полную победу на церковных соборах 1503 и 1505 гг. Школа «иосифлян» держалась очень долго. Из нее вышли многие видные люди, занимавшие высокие посты в церковной иерархии XVI в. и находившиеся в ближайших отношениях к великим князьям.
Борьба иосифлян с нестяжателями в первой половине XVI в., как и ранее, была тесно связана с политической жизнью. Нестяжатели, нападая на монастырское землевладение, фактически поддерживали старые порядки периода феодальной раздробленности. Монастырское землевладение было страшно для них 
как опора самодержавия. Наиболее ярким представителем нестяжателей был Васиан, приближенный великого князя Василия III, в миру боярин и князь Патрикеев.
 
       Фигура Васиана как знатного боярина, стремившегося и в монашестве сохранить свои привилегии, ядовито описана Зиновьем Отенским (в переводе): «Когда жил Вассиан в Симонове монастыре, то не изволил он есть симоновского брашна, хлеба ржаного и варенья из капусты и свеклы. Млека промозглого и пива чистительного желудку монастырского не пил. Это брашно и пиво монастырь от деревень получает; потому монастырского брашна и пива Вассиан не ел и не пил. Ел же мних Вассиан брашно, приносимое от трапезы великого князя — хлеба пшеничные и чистые и крупичатые и прочие сладкие брашна. А пил сей нестяжатель романею, бастр, мушкатель, рейнское белое вино». Вассиан Патрикеев составил особый вид Кормчей книги, из которой исключил все статьи, говорящие в пользу церковного стяжательства. Против церковных имуществ он выступал и в ряде посланий.
 
       По - видимому, в половине XVI в. появилась «Беседа валаамских чудотворцев». В этом сочинении, под видом беседы святых Валаамского монастыря, приводятся рассуждения о неприличии для иноков владеть вотчинами. Заслуживает внимания и выпись о втором браке Василия III, написанная неким Паисием, русским, постригшимся в Серапонтанском монастыре на Афоне. Выпись направлена против иосифлян, советников великого князя.
       По характеру своей литературной деятельности к нестяжателям примыкал Максим Грек. Он родился в 1475 или 1480 г. в албанском городе Арте (по национальности был грек). Максим получил хорошее образование и некоторое время жил в Италии, а позже поселился на Афоне. Максим Грек появился в Москве в 1518 г. в числе переводчиков с греческого на славянский, присланных с Афона по просьбе Василия III. В Москве Максим не удержался от участия в политической борьбе и принял сторону Васиана Патрикеева, выступавшего против развода Василия III с великой княгиней Соломонией. После брака Василия с Еленой Глинской Максим попал в опалу и был осужден на церковных соборах 1525 и 1531 гг. в заточение, обвиненный в ереси и сознательном искажении церковных книг при переводе на русский язык. С этого времени Максим Грек находился почти до смерти в непрерывном заточении и, несмотря на все просьбы, не был отпущен на родину. Умер он в 1550 г. в Троицком монастыре.
       Сочинения Максима Грека представляют собой важнейший источник по истории XVI в. Максим Грек касается почти всех сторон русской жизни.
 
       В «Слове постранне излагающе с жалостью настроения и безчиния царей и властей последнего жития» он описывает в аллегорической форме Московское государство в образе вдовы, именуемой «Василия» (т. е. царство), одетой в черное и сидящей на распутье. В слове «на лихоимствующих» говорится об изветах (доносах), какие делают судьи и правители, подбрасывая к чужим дверям убитых и обвиняя потом неповинных в преступлениях людей. С особым ожесточением Максим Грек ополчается на стяжательствующих монахов. В «поучении к инокам» он указывает, что духовенство не учит народ и ничем не отличается по 
своей жизни от мирян. В «Стязании об иноческом жительстве» приводится беседа между Филоктимоном (стяжателем) и Антимоном (нестяжателем). Антимон укоряет монастыри за непрерывную погоню за деньгами, за стремление истязать крестьян, облагая кх невыносимыми поборами, и т. д. Жестокая эксплоатация крестьян монастырскими властями ярко выступает в посланиях Максима Грека.
       В связи с этим следует сказать, что нестяжательство, хотя его главными идеологами были представители боярских интересов, находило отклик и в более широких кругах народа, страдавших от феодальной эксплоатации со стороны монастырей.
Наиболее ярким писателем из последователей Иосифа Волоцкого был митрополит Даниил, вначале игумен Волоцкого монастыря, а с 1522 г. московский митропошвт. Даниил написал большое количество (около 20) «слов» и «посланий», ценных для социальной характеристики московского общества первой половины XVI в. Большое количество слов Даниила направлено против роскоши современников. В 12 слове он рисует портрет щеголя XVI в., который не только бреет авое лицо, но и выщипывает волосы щипцами. Щеголь ходит в красных маленьких сапожках, сжимающих ногу до великой боли, тщательно умывается и натирает лицо румянами. В 13 слове Даниил указывает, что стремление к роскоши вызывает многие расходы и заставляет людей красть, грабить, ябедничать и т. д.
 
       В непосредственной связи со спором иосифлян и нестяжателей возникло сочинение Зиновия, инока Отенского монастыря под Новгородом («Истины показание к вопросившим о новом учении»). Зиновий разоблачает вновь появившуюся ересь некоего Феодосия Косого. Учитель ереси «Феодосии, зовомый Косой», был холопом московского вельможи, тайно бежал от него, забрав у вельможи имущество, дошел до Белого озера и там постригся в монахи; потом был схвачен и заключен в один из московских монастырей; но оттуда убежал в Литву, где прослыл мудрым и честным «учителем». Время возникновения «ереси» Феодосия Косого в сочинении Зиновия отнесено к 1552 г., само же «Истины показание» возникло около 1566 г., т. е. в период опричнины. Зиновий полемизирует с Косым, говоря, что само имя учителя уже показывает ложность его учения, потому что «косое» не может быть прямым, а непрямое не может быть истинным. Особенно возмущает Зиновия то обстоятельство, что Косой раньше был холопом. Он приводит слова: «Тремы трясется земля, четвертого понести не может, аще раб воцарится». Из книги Зиновия выясняется, что учение Феодосия Косого было направлено в первую очередь против высшего духовенства. Таким образом, сочинение Зиновия позволяет заключить о значительном общественном движении против церковно-феодальных верхов в Московском государстве в середине XVI в.
 
§ 2. Сочинения Пересветова, Курбского и Грозного
 
       Рассмотренная выше политическая литература вышла, главным образом, из - под пера писателей, принадлежавших к духовенству. Другие круги выделили таких авторов, как Пересветов, Курбский и Грозный. Личность Пересветова долгое время казалась загадочной. Н. М. Карамзин, а вслед за ним М. Н. Покровский считали, что Пересветов никогда не существовал, а имя его является просто псевдонимом, может быть, даже самого Ивана 
Грозного. Но сохранилась челобитная Пересветова на царское имя, в которой он рассказывает о своей судьбе. Судя по ней, можно заключить, что он был в Молдавии, Венгрии, Польше и Чехии, служил у молдавского («волошского») воеводы, а около 1540 г. выехал в Москву. В Дмитровском уезде находится село Пересветово, владельцы которого, Пересветовы, известны уже в XVI в. Сам автор вел свой род от Пересвета — богатыря монаха, убитого в Куликовской битве.
Сочинения Пересветова, обращенные к царю, представляют собой яркие политические документы. Они предшествуют опричнине, но как бы предваряют некоторые меры, впоследствии принятые царем в ее период.
В «Сказании о турском царе Махмуде, како хотел сожещи книги греческие» Пересветов рассказывает, что султан Махмуд (Магомет II) по завоевании Царьграда велел собрать все книги греческого закона и приказал их истребить. Только по молитве патриарха книги были спасены. Пересветов противопоставляет крепкое правление царя Махмуда слабому правлению последнего греческого царя Константина. «Махмет правый суд в царство свое ввел, а ложь вывел»; царь же Константин «вельможам своим волю дал и сердце им веселил, они же о там радовалиея и нечисто сбирали богатство свое, а земля и царство от них плакали и в бедах купалися».
 
       Идеализация турецкого правления характерна для многих западноевропейских сочинений XVI в. Пересветов в своем описании турецких порядков и «правды» царя Махмуда повторял рассказы, ходившие в Западной Европе о Магомете II Завоевателе. Махмуд у Пересветова наделен чертами идеального государя. Но этот идеальный государь, по существу, живет в обстановке, заимствованной из русской действительности. Так, Махмуд, по сказанию Пересветова, отменил наместничества «и оброчил вельмож своих из казны своей, кто чего достоин, и дал суд во все царство, и велел присуд имати к себе в казну, чтобы судьи не искушалися и неправды бы не судили». Махмуд приказывал сдирать кожу с неправедных судей, потому что «как конь под царем без узды, так царство без грозы». Махмуд вывел неправду из своей земли «и послал на все свои грады прямые судьи, угрозивши своею грозою царскою, и выдал им книги судебный, по чему им винити и правити». Но особое значение Пересветов придает реформам Махмуда, касавшимся положения воинников. «Воинников судят паши... и тот свое войско и знает, судит прямо для великия грозы царевы». Даже турецкие завоевания объяснены Пересветовым как необходимость постоянно держать войско «для того, чтобы царство не оскудело». У Махмуда имеется 40 тыс. янычаров, которые «верно ему служат про его царское жалованье». Кроме того, Махмуд уничтожил у себя рабство: «да велел перед себя книги принести полныя и докладныя да огнем велел пожещи».
Совсем иное было до падения Константинополя при греческом царе Константине. При нем вельможи его богатели, пользуясь малолетством царя, суды были неправедны, — «кто был у них богат, тот и виновать, да в напрасне у них люди прямые погибали, мученическия смерти при - имали». Так, под аллегорическими образами Махмуда и Константина Пересветов рисует два образа правления — идеальное в его понимании, — турецкое (самодержавное) и развращенное — русское (сохранившее пережитки феодальной раздробленности). Впрочем, Пересветов в конце сказания говорит о Русском царстве: «и ныне греки хвалятся государевым 
царством благовернаго царя русскаго от взятия Махметова и до сих лет». Однако Русское царство не может быть идеальным, несмотря на истинную веру: «чтобы к той истинной вере христианской да правда турецкая, ино бы с ними ангелы беседовали».
 
       Идеология Пересветова — это идеология служилого человека, попавшего в зависимость от крупного боярина - феодала. Поэтому он и уверяет, что Махмуд сжег «книги полныя и докладныя» (в которых записывались в Московском государстве полные холопы и холопы по так называемому докладу). Пересветов говорил о необходимости полной свободы воинников от вельмож, выступая, таким образом, по существу, против остатков феодальной раздробленности за создание централизованного Русского государства. По его словам, царь Константин взял служилых людей, зависевших от вельмож, «к себе в полк, и они стали у царя храбры, лутчие люди, которые у вельмож царевых в неволи бывали». Таким образом, Пересветов выдвигал программу создания нового войска из мелких служилых людей. Эта программа была отчасти осуществлена уже в 1550 г., когда тысяча «лучших» дворян была поселена на землях вокруг Москвы, а затем получила развитие в опричнине.
Другое сочинение Пересветова имеет заголовок: «Сказание о Петре Волошском воеводе, как писал похвалу благоверному царю и великому князю Ивану Васильевичу всея Руси».
В этом «Сказании» приводится разговор с Петром - йоеводой о Московском царстве. Темой разговора служит сравнение порядков в царствах Греческом (до его падения), Турецком и Русском.
 
       Греческое царство пало из-за отсутствия в нем правды. «Правда сердечная — богу радость, а царю великая мудрость. Греки ленились за православную веру стоять, и ныне от турков принимают неволею многие страдания. Дай, господи, умножения веры христовой как прежде была во умножении вера греческая, и мы ею хвалимся, а ныне за русское дарство бога молим и хвалимся». Таким образом, повторяется мысль о великом значении Русского царства.
       Но рядом с этим Петр Волошский указывает, что в Русском царстве господствуют многие неправды: «Царь усобную войну на свое царство пускает; дает города и волости вельможам своим держати, и вельможи эт слез и от крови богатеют». В этих словах мы видим прямое указание на «кормления», которые позже были отменены при Иване IV. Петр Волошский также ссылается на султана Махмуда, рассказывая, как он ввел мудрость и правду в своем царстве. Храбрости турок противопоставляется распущенность вельмож на Руси. «А вельможи русские сами ся богатеют и ленивеют, о царе и царстве его не болят и собою царство его оскужают, и тем они слуги ему называются, что цветно и конно и чюдно выезжают на потехи, а крепко за веру крестьянскую не стоят и люто против недруга смертную игру не играют, а когда бывают при эитве, тогда людьми травят и войско теряют, а сами себя от смертного леча остерегают и тем богу и государю согрубляют».
 
       Петр Волошский выражает сомнение в самой крепости Московского государства. «Вера государя крестьянская добра и всем исполнена, и красота церковная велика, а правды в Московском государстве умалися».
 
       Сочинения Пересветова представляют собой основной источник для понимания тех настроений в русском служило - помещичьем обществе, какие складывались в половине XVI в. Они объясняют, каким образом создалась идея опричнины.
Сочинения Пересветова перекликаются со сказаниями о взятии Царьграда. Царство Греческое пало от неправды, — такая же участь ждет и Московское государство, где господствует боярский произвол. «А коли по грехам в Московском государстве правды нет, то у государя и всего доброго нет», — восклицает у Пересветова Волошский воевода. Сам Пересветов, судя по его челобитной, принадлежал к числу небольших служилых людей, ненависть которых была направлена, главным образом, против бояр. В обуздании боярского самовластия сильной властью самодержавного царя Пересветов видел возможность дальнейшего развития Русского государства.
Вопрос об отношении самодержавия к феодальной знати в 60 - х годах XVI в. вызвал страстную полемику между двумя выдающимися людьми этого времени — Курбским и Грозным.
Князь Андрей Михайлович Курбский происходил из рода ярославских князей — «Рюриковичей», которые поздно потеряли остатки своей самостоятельности. Курбский жил первоначально при дворе и находился в милости у Ивана IV. Но в отношениях между ним й Грозным сравнительно рано произошло охлаждение, и в 1564 г. Курбский бежал в Литву. Ко времени пребывания Курбского за рубежом относятся его сочинения, направленные против Ивана IV и самодержавия. Из сочинений Курбского наиболее крупным по размеру является «История о великом князе Московском». Курбский поставил себе задачу описать жизнь Грозного от его рождения до времени написания «Истории», т. е. до 1578 г.
 
       Он начинает с рассказа о свадьбе Василия III с Еленой Глинской, от которой родился Грозный: «и родилась в законопреступлении и во сладострастию лютость»,— тогда родился «нынешний Иоанн наш». По словам Курбского, Грозный уже в детстве проявлял жестокость и мучил животных. Позже, в дни юности, он вместе со своими приятелями ездил по улицам Москвы и бесчинствовал. Уже в молодые годы Ивана IV начались многочисленные боярские опалы. После московского восстания 1547 г. молодой царь приблизил к себе протопопа Селивестра и Алексея Адашева, — «и нарицались тогда оные советницы у него избранная рада». Курбский рассказывает о походе на Казань и ее завоевании. В сказании о взятии Казани Курбский воздерживается от выпадов против Грозного и даже отзывается о нем с похвалой, потому что, «возревновав ревностию [царь] начал против врагов сам ополчатися».
Возможно, что «Сказание о взятии Казани» было первоначально написано в виде особой повести, когда (вскоре после бегства короля Генриха Валуа в 1574 г. из Польши обратно во Францию) шла речь о кандидатуре Грозного на польский престол. По крайней мере Курбский делает выпад против короля, заявляя, что царь Иван поступал не так, «яко есть нынешним западным царем обычай все нощи истребляти, над карты седяще».
По взятии Казани Грозный, по словам Курбского, уже «отрыгнул нечто неблагодарно» и вопреки советам добрых людей поехал в Кириллов монастырь. Здесь он виделся с одним из иосифлянских старцев, Васьяном Топорковым, который дал Грозному совет: «аще хощечь самодержец быти, не держи собе советника, ни единаго мудрейшего собя». И после взятия Казани царские воеводы «одержали немалые победы» как над татарами, так и над ливонцами. Курбский сообщает интересные подробности о взятии ряда ливонских городов. Однако Грозный «егда уже обронился, божиею помощью храбрыми своими от окресных врагов его, тогда воздает им». Вторая часть «Истории» посвящена описанию казней и опал, произведенных Грозным: «воскурилося гонение великое и пожар лютости в земле возгорелся». «История» заканчивается послесловием, обличающим не только царя, но и его любимцев — «пагубников отечества».
 
       «История» Курбского — источник большого исторического значения. Курбский лично участвовал во многих событиях царствования Грозного. Например, во время похода на Казань он начальствовал над одним из полков, который шел дикими лесами через Мордовскую страну. Курбский поэтически описывает высокую гору, на которой расположилась Казанская крепость: «на ней же град стоит и полати царские и мечеты, зело высокие, мурованные, иде же их умершие царие клалися». Как воспоминания очевидца «История» Курбского является ценным источником. Но вместе с тем сочинение Курбского является безусловно пристрастным. Подробное изучение его содержания показывает, что Курбский многое писал по слухам и приписывал Ивану IV такие преступления, которых тот никогда не совершал. Точно так же Курбский преувеличивал свирепость Ивана IV, выступая сторонником опального боярства. В самых черных тонах Курбский описывает своих противников — иосифлян. Митрополит Даниил у Курбского — «прегордый и проклятый», Васьян Топорков — «сын дьявола». Наоборот, боярин Андрей Шуйский, известный своими грабежами и насильствами в малолетство Грозного, назван у Курбского «благородным». «История» Курбского в конце концов не чисто историческое сочинение, а памфлет, направленный против Грозного и написанный по заказу польско-литовских панов, (мечтавших о покорении Русского государства.
       Свои взгляды на самодержавие Курбский выразил также в посланиях к Грозному. Переписка с Грозным началась тотчас же после бегства Курбского в Ливонию в 1564 г. Из Вольмара Курбский прислал Грозному первое послание (или епистолу) с характерным началом: «Царю, от бога препрославлен - ному, паче же во православии пресветлому явившуся, ныне же, грех ради наших, сопротив сих обретшемуся». В этом послании Курбский упрекает царя Ивана в гибели русских воевод, указывая на свою службу в войсках и победы. Курбский обличает ближних бояр и ласкателей Грозного, «иже тя подвижут на Афрадитския дела и с детьми своими, паче Кроновых жерцов, действуют». Формальным отказом от подданства Грозному и изменой звучат заключительные слова послания: «Писано в Вол - мере граде государя моего, Августа Жигимонта короля».
На это послание Грозный написал ответ. Так началась переписка между Грозным и Курбским. Сохранились три епистолий Курбского и два ответных послания Ивана Грозного.
       Во втором послании Курбский издевается над ответом Грозного, называя его письмо «широковещательным и многошумящим писанием». В третьем, самом обширном послании, написанном в 1579 г., Курбский отвечает на второе послание Грозного, оправдывает себя и обличает Грозного, предлагая ему вспомнить прежние времена: «воспомяни дни своя первии, в них же блаженне царствовал еси, не губи к тому себя и дому твоего».
Язык посланий Курбского отличается витиеватостью. Автор нередко делает ссылки на латинских и греческих авторов, с сочинениями которых он был знаком как в переводах, так и в подлинниках. Эта особенность стиля Курбского зависела от его стремления писать литературной речью XVI в. Но сохранилось письмецо Курбского в Псково - Печерский монастырь, написанное обычной московской речью XVI в.
Иван Грозный в свою очередь написал ряд сочинений. Таковы прежде всего ответные послания Грозного к Курбскому. Грозный прекрасно понимал, что его письма к Курбскому являются документами большого политического значения. Этим объясняется существование нескольких редакций первого послания Грозного, которое, видимо, переделывалось и соответственно исправлялось.
В своем первом послании (1564) Грозный отвечает на обвинения Курбского: «Литовская брань учинилась вашею же [боярскою] изменою и недоброхотством и нерадением безсоветным». Грозный утверждает, что попрежнему имеет у себя много воевод «и опричь вас изменников; а пожаловати есмя своих холопей вольны, а и казнити вольны же». Он указывает на многочисленные боярские измены, в которых принимали участие предки Курбского, в связи с чем вспоминает о своем детстве.
 
       Князь Иван Васильевич Шуйский, бывший его воспитателем, непочтительно относился к памяти родителей царя: «нам бо во юности детства играюще, а князь Иван Васильевичь Шуйской седит на лавке, локтем опершися отца нашего о постелю ногу положив; к нам же не приклоняяся не токмо яко родительски, но еже властелингки яко рабское же ниже начало обретеся. И таковая гордыня кто может понести». Грозный заявляет, что бояре преследовали всех близких к нему людей, и упоминает о боярских грабежах: «Что же убо о казне родительского ми достояния. Вся восхитиша лукавым умышлением будто детем боярским жалованье, а все себе у них поимаша во мздоимание... и тако в той нашей казне исковавши себе сосуды злати и серебряни, и имена на них родителей своих подписаша, будто их родительское стяжание, а всем людям ведомо: при матери нашей у князя Ивана Шуйского шуба была мухояр зелен на куницах, да и те ветхи... и чем было суды ковати, ино лутчи бы шуба перемените». Упомянув о московском восстании 1547 г., Иван Грозный говорит о самовольстве Сильвестра и Адашева, снова упрекая Курбского за измену и делая длинные выписки из церковных писателей.
 
       Грозный защищает самодержавие, считая себя наследником «первого во благочестии царя Константина», от которого «искра благочестия доиде и до Русского царства». Он является законным властителем; «яко же родихомся во царствии, тако и воспитахомся и возростохом и воцарихомся божиим повелением и родителей своих благословением свое взяхом, а не чюжее вос - хитихом».
Во втором кратком послании Грозный обвиняет бояр в смерти царицы Анастасии Романовны и в желании сделать царем Владимира Андреевича Старицкого.
       Кроме того, сохранилось послание Грозного в Кирилл о - Белозерский монастырь. Послание написано к игумену Козьме, который жаловался Грозному на монастырские беспорядки. Грозный сперва заявляет, что не смеет на «такую высоту дерзати», т. е. не может указывать монахам, каким образом надо искоренять монастырские непорядки. Ведь это они, монахи, должны его наставлять, — «а мне псу смердящему, кого учить, кому наставлять и чем просвещать?» Однако вопреки уничижительному началу Грозный пишет в резкой и укоризненной форме. Упреки Грозного носят определенно политический характер. Жившие в Кирилло-Белозерском монастыре сосланные бояре — Шереметев и Хабаров — нарушали монастырские порядки. Против этих сосланных бояр и направлено послание Грозного: «не путь спасения, когда в чернецах боярин не сострижет боярства, а холоп своего холопства не избудет». Сочинения Грозного написаны ярким, четким и образным языком.
 
§ 3. «Домострой» и жития святых
 
       Из других литературных памятников XVI в. наибольший интерес для историка имеет «Домострой». В первых главах «Домостроя» дается наставление «в праведном житии», в следующих — делаются указания не только нравоучительного, но и хозяйственного порядка. Раньше автором «Домостроя» считали Сильвестра, протоиерея Благовещенского собора в Кремле и духовника Ивана Грозного, так как сохранилось послание Сильвестра к его сыну Анфиму, помещенное в некоторых списках «Домостроя». Однако авторство Сильвестра подвергнуто сильным сомнениям. Памятник дошел до нас в двух редакциях, сильно различающихся между собой и, по - видимому, составленных не одним и тем же лицом. Есть мнение, что первая редакция «Домостроя» была составлена в Новгороде, а вторая является переделкой и приспособлением к московским порядкам.
       «Домострой» имеет целью научить каждого человека «благо - рассудливому и порядливому житию».
 
       Чтобы добиться праведного жития, человек должен следовать некоторым правилам. Необходимо с раннего детства воспитывать детей в «страхе божием». Поэтому следует их наказывать: «Не наказанные дети от бога грех, а от людей укор и посмех, а дому тщета, а себе скорбь и убыток, а от людей продажа и соромота». Глава дома должен учить жену и своих слуг, каким образом надо наводить дома порядок: «и увидит муж, что непорядливо у жены и слуг, ино умел бы свою жену наказать всяким рассуждением и учить... А только, если велика вина и кручиновато дело, и за великое страшное ослушание и небрежение, ино плеткою вежливенько побить за руки держа по вине смотря, да поучив примолвити, а гнев бы не был, а люди бы того не ведали и не слышали».
       «Домострой» дает подробнейшие указания, как следует управлять хозяйством.
 
       Перед нами проходит жизнь скопидомного человека, непрерывно занятого мыслями о своем хозяйстве. «Всякому человеку, богату и убогу, ве - лику и малу, рассудити себя и сметити, по промыслу и по добытку и по своему имению, а приказному человеку, сметя себя по государскому жалованью и по доходу, и таков двор себе держати и всякое стяжание и всякий запас, по тому и люди держати и всякий обиход; по тому и ести и пити и с людьми сходитися с добрыми». По «Домострою», каждый человек должен жить согласно своим достаткам. Все хозяйственные припасы следует покупать во время, когда они дешевле, и хранить их тщательно. Хозяин и хозяйка должны ходить по кладовым и погребам и смотреть, каковы запасы, и как они хранятся. Заготовлять и заботиться обо всем для дома должен муж, сберегать же заготовленное должна жена - хозяйка. Все припасы рекомендуется выдавать по счету и записывать, сколько чего выдано, чтобы не позабыть.
 
       «Домострой» рекомендует постоянно иметь на дому у себя людей, способных к различного рода ремеслам: портных, сапожников, кузнецов, плотников, чтобы ничего не надо было покупать на деньги, а все иметь в доме готовым. Попутно указаны правила, как надо готовить те или иные припасы: пиво, квас, заготовлять капусту, хранить мясо и различные овощи и т. д.:
Некоторые черты «Домостроя» указывают на его близость к монастырским обиходникам, которые говорили о распорядке монастырской жизни. «Домострой» является своего рода мирским обиходником, указывая мирскому человеку, как и когда ему надо соблюдать посты, праздники и т. д. Значение «Домостроя» заключается в том, что он рисует нам жизнь зажиточного человека XVI в. — горожанина, может быть, купца или приказного человека. Пусть эта жизнь показана несколько односторонне, — во всяком случае тот круг мыслей, условий и понятий, в котором жил горожанин XVI в., рисуется в «Домострое» очень ярко.
 
       Для истории XVI в. значительный интерес имеют жития святых, особенно многочисленные для этой эпохи. В половине XVI в. был составлен громадный свод житийной литературы, известный под названием «Макарьевских четьих - миней». В него вошли многочисленные жития и поучения, русские и переводные. Слово «четья - минея» обозначает сборник, в который вошла церковная — «четья» (читаемая) — литература, расположенная по месяцам. «Четьи - минеи» Макария дошли в двух списках (в каждом по 12 громадных книг); из них Софийские минеи хранятся в Ленинграде, а Успенские, оконченные в 1552 г., — в Москве. Из отдельных житий особый интерес имеют жития Иосифа Волоцкого, написанные разными авторами. Рассказы об учениках Иосифа, волоцких старцах, составили так называемый Волоколамский Патерик. Очень ценны северные жития святых, изобилующие многими бытовыми подробностями, и так называемые «чудеса», описанные современниками и порой сохраняющие важные исторические черты. Особенно любопытны рассказы о взаимоотношениях монастырских властей и крестьян, сопротивлявшихся созданию монастырей, так как за их построением обычно следовало закрепощение свободных крестьян.
 
§ 4. Сказания о крестьянской войне и интервенции
 начала XVII в.
 
       Многочисленный литературно - публицистические сочинения появились в связи с крестьянской войной и интервенцией начала XVII в. Одним из наиболее интересных произведений этой эпохи является «Иное сказан и е». Это название чисто литературного происхождения. Издатель памятника Беляев нашел в рукописи сказание Авраамия Палицына, после которого было помещено сказание неизвестного автора со следующим заголовком: «Той же первой истории последует вторым сказанием, иже в первой скрашено, зде же приполнено, и где в первой полно, зде же скратно писано. Инаго творения». Эти слова позволили Беляеву назвать все сочинение «Иным сказанием». Уже первые издатели указывали, что «Иное сказание» составлено из двух самостоятельных частей. По мнению же Платонова, «Сказание» состоит из шести частей, среди которых на первом месте по историческому значению стоит первая часть, представляющая особую повесть о времени Бориса Годунова и первого Самозванца.
       В ней рассказывается о смерти царевича Дмитрия, воцарении Бориса Годунова, появлении Самозванца, его борьбе с Борисом при помощи поляков и царствовании, о свержении Лжедмитрия, воцарении Шуйского и перенесении «мощей» царевича Дмитрия в Москву. Повесть сохранила на себе отпечаток самостоятельного литературного произведения. Это можно видеть хотя бы по тому, каким образом она отделена от других частей «Иного сказания». Окончание повести такое: «Благодать же и мир да будет со духом вашим, братия, и ныне и присно и во веки веком. Аминь», т. е. обычное окончание повестей XVI—XVII вв. В конце повести выражается радость по поводу избавления Московского государства от Самозванца и воцарения «таковаго благочестивого государя [Василия Ивановича Шуйского]... истиннаго заступника и пастыря словесным овцам своим, а не наимника». Платонов определяет время написания повести 1606 г. на том основании, что в ней упоминается о перенесении мощей царевича Дмитрия из Углича, которое произошло 3 июня 1606 г., но нет указаний на восстание Болотникова. Автор, по - видимому, писал в ту начальную полосу царствования Василия Шуйского, когда оно казалось еще относительно спокойным, хотя уже начиналась новая волна восстаний. Поэтому автор повести в скрытой форме грозит тем, кто захочет возмутить покой царствования Василия Шуйского: «Аще и, грубителю божий, не пременишеся от злаго сего обычая своего, ей реку ти, постражеши зде и в будущем. . .» Повесть 1606 г. является ценнейшим источником, потому что она составлена в момент развертывания самих событий. Она носит на себе яркие черты пристрастия автора к Василию Шуйскому, родословие которого возводится к Владимиру Святому, «прежних благоверных царей корене». Наоборот, автор проявляет большую враждебность к Борису Годунову, обвиняя его в убиении царевича Дмитрия, называя вторым Иудой - предателем и Святополком Окаянным. Повесть включила в свой состав и некоторые официальные документы.
  
       Остальные части «Иного сказания» уже менее интересны. Вторая часть является сборником документов, изданных при Василии Шуйском. Из них особенно интересен так называемый «Извет Варлаама». Этот документ представляет собой донос монаха Варлаама — спутника Отрепьева при его побеге в Польшу. Важнейшим документом является крестоцеловальная запись Василия Шуйского. В ней Шуйский обещает «всякого человека не осудя истинным судом з боляры своими смерти не предати, вотчин, и дворов, и животов у братии их, и у жен и у детей не отоимати». Запись является документом, ограничивающим самодержавие в пользу боярства, служилых людей и горожан.
Большинство других повестей XVII в., рассказывающих о крестьянской войне и интервенции, возникло значительно позднее. К их числу относится так называемый «Временник дьяка Ивана Тимофеева», или «Временник по седмой тысящи от сотворения света ва осмой в первые лета». Автор ставит своей задачей рассказать об эпохе, столь богатой событиями, непосредственным свидетелем которых был он сам. Иван Тимофеев (или Тимофеевич) был дьяком в Москве. В 1598 г. в качестве приказного дьяка он подписался на избирательной грамоте царя Бориса. В начале царствования Василия Шуйского служил в Москве, а позже (с конца 1606 или начала 1607 г.) был дьяком в Великом Новгороде, затем в Астрахани, Ярославле и Нижнем Новгороде, откуда вернулся в Москву только в 1628 г.
 
       «Временник дьяка Ивана Тимофеева» написан витиеватым и трудным для понимания языком. Словесное хитросплетение Ивана Тимофеева очень часто затрудняет не только понимание текста «Временника», но и отвлекает самого автора от изложения фактического материала. «Временник» состоит из пяти больших глав — по царствованиям: 1) царство Ивана Васильевича, 2) «царство благочестивое, иже от поста просиявшее» царя Федора Ивановича, 3) «о обирании Бориса Федоровича на царство», 4) «богопустное на Московское государство Ростригино беззаконное царство» и 5) царство Василия Ивановича Шуйского. Дальше идет «Летописец вкратце» — о тех же царях, о крестном целовании королевичу Владиславу и о вдовстве Московского государства. Судя по всем признакам, «Временник» был закончен самое позднее в 1619 г. Иван Тимофеев писал на основании личных наблюдений. Многое написано им по отдаленным воспоминаниям и порой нарочито витиеватым стилем, скрывающим подлинные обстоятельства событий. Таков рассказ об убийстве царевича Ивана Ивановича его отцом — Грозным: «Вящший же сего брат, благодатным именем от бога дарован, тепл отцу по всему именем и мудростью купно с храбрости, не умали в добротах ничим же существа. И уже к совершению грядый возраста, третия десятицы лет свене трех число достизая своя ему жизни, троебрачен же быв отца волею, и не яко прилучением смерти в мужестве лет частое подружием его изменение бысть, но за гнев еже на нь они свекром своим постризаеми суть; ибо при концы отча старости житие скончал бе, но жребии бо не получив земного, но на будущее преселник царствие. Непщую сего быти и к страданию близ, от рукобиения бо отца, глаголют нецыи, живот ему угасе, за еже отцеви в земных неподобство некое удержати хотя».
 
       Тимофеев очень строг и недоброжелателен к своим современникам. Он называет Грозного «яростивым царем», который введением опричнины «земли всей велик раскол сотвори». Наоборот, царя Федора Тимофеев величает «освятованиым». Царь Борис — «злый раб», достигший престола обманом и преступлением: «И чюдо! первый бо той в Росии деспод безкнижен бысть, в миролюбных же двизаемых вещех многосугуб коварств паче тацех многокнижных». Эта фраза дала повод к легенде о том, что Борис Годунов был неграмотным.
       Для Ивана Тимофеева Московское царство кончилось со смертью Федора Ивановича: «начало убо Греком первый Костянтин во християнех царь, конец же велицей Росии всей сий Феодор Ивановичь». После Федора Ивановича все остальные цари не заслуживали его уважения, кончая Василием Шуйским, который «мучительски правяща власть, а не царски». Во второй половине своего «Временника» Иван Тимофеев рассказывает о междуцарствии. Эта часть сочинения крайне интересна по ее классовой направленности. Иван Тимофеев ополчается против «безглавной чади»,  которая положила начало «смуте» в Московском государстве: «Скотолепно зело суетен совет безглавная чадь в мыслех своих утвердиша, обаче на се уклонишася, яко да начальныя изгубить и избранный лучшая мужа и нарочитейшая себе по муках всех смерти предадят, именья же их они наследят, еже и бысть, но не вечне пребысть». «Безглавная чадь», т. е. восставшие крестьяне, представляются Тимофееву основными виновниками «смуты».
       Другим сочинением, описывающим крестьянскую войну и польскую интервенцию начала XVII в., является «Сказание Авраамия Палицына», который был келарем Троицкого монастыря. В обязанности келаря входила забота обо всем монастырском хозяйстве и громадных земельных имуществах. «Сказание» разделяется на три больших отдела: 1) краткое повествование о времени царей Федора, Бориса Годунова, Лжедмитрия и Василия Шуйского, 2) сказание об осаде Троицкого монастыря, 3) рассказ о дальнейших событиях до 1618 г.
По-видимому, все эти части были особыми произведениями и создавались в разное время. Вся же книга была составлена и выправлена в 1620 г., как указывает ее окончание: «Исправися книга, глаголемая история вкратце, в лето 7128 - е». Впрочем, С. Ф. Платонов думает, что первая часть «Сказания» начата Палицыным не раньше 1615—1617 гг., так как сам Палицын. указывает, что прошло 14 лет «с начала смятения во всей русской земле»; если начало «смятения» связано с голодом 1601 г., то Палицын писал не ранее 1615 г.
 
       «Сказание» повествует о разорении Русской земли: «како весь словенский язык возмутися и вся места по России огнем и мечем поядены быша». В полной редакции «Сказание» имеет заголовок: «Историа вкратце в память предидущим родом, како грех ради наших попусти господь бог праведное свое наказание по всей Росии». Палицын начинает свой рассказ с царствования Ивана Грозного, которого он называет «благочестивым и храбрым». Рассказав о времени Федора Ивановича, Палицын обращается к позднейшим событиям. Под заголовком «О начале беды во всей Росии» помещен рассказ о великом голоде при Борисе Годунове. После этого следуют главы «о зачале разбойничества во всей Росии», «О розстриге Григории» и «О совете розстригине, како было ему погубити московских боляр», и «О царе Василии Шуйском». Этими главами оканчивается краткая редакция «Сказания Авраамия Палицына».
       В полной редакции вслед за этим подробно говорится об осаде Троицкого монастыря поляками. Палицын уверяет, что всего войска у поляков было «с Сапегой и с Лисовским до 30000, кроме черни и полоняников». Рассказ Палицына об осаде монастыря является важнейшим источником по истории польской интервенции в начале XVII в. Автор подробно говорит о защите обители от нападения поляков, не забывая упомянуть и о себе: «Тогда же в той велицей лавре архимариту Иасафу и, келарю старцу Аврамью Палицыну, и с прочими доброхотствующими к царьствующему граду, совсем усердием велико тщание о сем показующе. И велик промысл бываше от обители чюдотворца всем людям, к Москве правящим во всякых нужах и в провожениях; и всяку весть тем подаваху и от них восприемляху, себе убо соблюдающе и тех сохраняюще, до конца монастырьскую казну истощеваху».
 
       «Сказание Авраамия Палицына» представляет собой очень интересный памятник идеологического характера. Основы классовой борьбы в Московском государстве представляются Палицыну в том, что «всяк от своего чину выше начашя восходити: раби убо господие хотяще быти, и неволнии к свободе прескачюще». В ярких красках описывает Палицын разорение Московского государства в результате иноземной интервенции: «И пременишася тогда жилища человеческаа на зверскаа... И крыяхуся тогда человецы в дебри непроходимый и в чащи темных лесов и в пещеры недоведомыя и в воде между кустов, отдыхающе и плачющеся».
Палицын с насмешкой говорит о русских изменниках, помогавших полякам: «Внегда убо ко кроволитию, то Рустии изменницы главы своя преже полагаху, Поляцы же, стояще, точию от измены себе соблюдаху. Егда же корысть [добычу] делити во градех и в весех, то вся лутчаа Поляки у них силою отнимаху, изменницы же, аще и множество их пред ними, но не пререковаху и всяко насильство от них радостию приемляху». Беды и ужасы, постигшие Русскую землю от иноземцев, Палицын объясняет грехами самих современников: «сквернейши бо иноверных есмы, донели же не обратимся».
 
       Значительный интерес представляют сочинения еще двух современников крестьянской войны и интервенции начала XVII в. — Хворостинина и Катырева - Ростовского.
Князь Иван Андреевич Хворостинин представлял собой колоритнейшую фигуру своего времени. В первый раз он появляется на сцене в должности кравчего при Лжедмитрии, который держал в почете этого «надменного» мальчишку. При Шуйском Хворостинин был сослан на покаяние в Волоколамский Иосифов монастырь за близость к свергнутому Самозванцу и за еретичество, причем ему было сказано: «Как ты был при Ростриге у него близко, и ты впал в ересь, и в вере пошатался, и православную веру хулил и постов и христианского обычая не хранил». При Михаиле Федоровиче Хворостинин первое время находился в почете, но в 1622 г. попал в опалу. Обнаружилось, что Хворостинин «показал к измене шатость», будучи, очевидно заподозрен или уличен в каких-то политических интригах. В начале 1623 г. он был сослан в Кириллов монастырь. Хворостинин написал интересную повесть под названием: «Словеса дней и царей и святителей московских, еже есть в Росии».
       После весьма витиеватого введения Хворостинин начинает свой рассказ, предуведомляя читателя: «аз бо елика слышах и елика видех, никакоже могу таити, и никто же ми не неверуй сему писанию, не мни [не считай] мене гордяшася». Краткая повесть Хворостинина интересна некоторыми историческими подробностями. В частности в ней мы встречаем рассказ о столкновении патриарха Гермогена с боярами.
Еще более ценна повесть князя Ивана Михайловича Катырева - Ростовского. Катыревы принадлежали к Ярославскому княжескому роду и считались знатными боярами. Повесть сохранилась в двух редакциях. В конце повести помещены вирши, суммирующие ее содержание и указывающие в конце на ее автора:
«Есть же книги сей слагатай
       Сын предиреченного князя Михаила, роду Ростовского сходатай».
Повесть у Катырева носит длинное название, дающее представление  о ее содержании: «Повесть книги сея от прежних лет: о начале царствующего града Москвы, и о корени великих князей Московскых, и о пресечении корени царскаго от Августа царя, и о начале инаго корени царей, и о настатье царя Бориса, и о приходе богомерскаго еретика Гришки Отрепьева Ростриги на царствующий град, и о начале его и о убиении его, и о мятежи, и о настатье царя Василия Шуйскаго на царство, и о начале мятежи во  царствующем граде, и о пришествии Литвы и о разорении царствующаго града Москвы от безбожных ляхов, и о взятии царствующаго града Москвы собранием и попечением всего православного росийского христианства, и о избрании на царствующий град Москву и на все российские государства царя Михаила Федоровичя, и о возрасте и о мужестве и о нравех прежних царей царствующаго града Москвы. Написана бысть сия книга в лето 7134-ое июля в 28-й день». Таким образом, из самого названия книги видно, что она закончена 28 июля 1626 г. Слог повести простой и в то же время красивый. Автор вкладывает в уста действующих лиц речи, которые оживляют изложение, иногда вводит в рассказ картины природы, набрасывая их немногими, но яркими штрихами. Автор не затрудняет изложение выписками из церковных книг, хотя он был человеком книжным. В конце повести помещено «Написание вкратце о царех московских, о образех их, и о возрасте и о нравех», дающее портретные изображения царей — современников Катырева - Ростовского.
 
       Все указанные выше сказания о классовой борьбе и  интервенции начала XVII в. вышли из - под пера авторов, принадлежавших к социальным верхами. Отсюда в их сочинениях мы находим и соответствующую классовую оценку событий. Сохранились, однако, и другие сочинения, благоприятные восставшим крестьянам и горожанам по освещению событий начала XVII в. Эти сочинения принадлежат к небольшому циклу псковских повестей XVII в., возникших при особых условиях. Псков XVII в. был ареной ожесточенной классовой борьбы, нашедшей себе выражение в восстании 1650 г.
Из псковских повестей наиболее интересна так называемая повесть о разорении Пскова, внесенная в состав летописи, но являвшаяся отдельным памятником. «Начальное развращение, нелюбовное житие» началось в Пскове с того времени, как царь Василий Шуйский потребовал сбора денег. Тогда богатые люди собрали деньги «со всего Пскова з больших и с меньших и со вдовиц по раскладу». Между меньшими и большими в городе началась борьба за власть.
Автор повести говорит, что на стороне «меньших» людей были стрельцы, посадские люди и поселяне (т. е. крестьяне), на стороне же «больших» людей были служилые люди — дворяне, духовенство и большие гости, «богатством кипящие». В Пскове началось великое смятение: «С тех мест несказанная творилась во Пскове от несоветия; и игумени, и священники, и большие люди, боярские люди, кои во Пскове осталися, те по новгородцах хотяше соединитись; ратные люди, стрельцы и казаки, и мелкие люди, и поселяне по крестном целовании хотяше накрепко стояти», не желая последовать примеру новгородцев и подчиниться шведскому королю. Повесть рассказывает, что меньшие люди собирались на площади, правительство их сидело в «земской избе». В это время нашелся простой крестьянин Кудекуша Трепец, который сам допрашивал псковских попов и детей боярских «и воеводам указывал». В ответ «лучшие» люди устроили заговор и восстановили свою власть. Ожесточение было такое, что даже священники производили пытку «кликунов», т. е. сторонников восставших. «Лучшие люди» заключали в «палату мелких людей полну».
По мнению автора повести, «лучшие» люди «мир восколебаша всякими неправдами». Повесть о разорении была написана вскоре после описываемых событий и отличается большой достоверностью. В идеологическом отношении это совершенно исключительный по своему значению документ, вышедший из-под пера какого-нибудь псковского посадского человека, описавшего бесхитростными словами классовую борьбу в родном городе. Автор повести о разорении понимал значение этой борьбы и своекорыстие «больших» людей, готовых предать Русскую землю шведскому королю.
       В псковских же летописях помещены две другие повести. «Сказание о бедех и скорбех и напастех, иже бысть в велицей России», написано в Пскове примерно около 1620 г. Оно говорит о событиях не только псковских, но и касающихся всего Русского государства. Составитель сказания точно так же является сторонником «меньших» людей. По его словам, бояре скоро забыли «свое прежнее безвремяние и наказание, что над ними господь бог за их насильство сотвори, от своих рабов разорени быша, и паки на тоже подвигошася». Все зло в Русской земле сотворилось «от злых чаровников и зверообразных человек».
Имеется и третье псковское сказание — «О смятении, междоусобии и отступлении пскович от Московского государства». Автор его в отличие от двух первых сказаний стоит целиком на стороне бояр и «больших» людей. Написано оно тоже в Пскове. В то время как в летописном сказании с большой симпатией говорится о «меньших» людях, сказание «О смятении» рассматривает их как мятежников, которые совершают целый ряд преступлений. Наоборот, бояре и попы изображаются в виде мучеников. Составитель сказания с насмешкой говорит, что «меньшие» люди собирались по звону колокола «на вечь». Он называет «меньших» людей бессловесными скотами. Чернь и стрельцы грабили нарочитых людей, «дабы имение их взята». Сказание «О смятении» сравнительно позднего происхождения, оно возникло не ранее 1636 г.
 
§ 5. Сочинения второй половины XVII в.
 
       Во второй половине XVII в. было написано одно из замечательнейших сочинений важнейшего значения для истории Русского государства. Оно принадлежит перу подьячего Григория Карпова Котошихина.
 
       Как и многие подьячие Посольского приказа, Котошихин принимал участие в переговорах с иностранными державами (в 1654 г. — с поляками, а в 1661 г. ездил гонцом в Стокгольм для заключения Кардисского мира). Во время войны с Польшей (1659—1667) он находился при главных военачальниках — Черкасском и Прозоровском, — после чего убежал из России сначала в Польшу, затем в Пруссию и, наконец, очутился в Стокгольме, где в 1668 г., под фамилией Селицкого, поселился в доме королевского переводчика Анастасиуса. Котошихин указывает, что он бежал из Московского государства, не желая написать ложный донос на князя Якова Черкасского. Однако в приходорасходной книге Посольского приказа записано, что в 1664 г. «Гришка Котошихин своровал, изменил, отъехал в Польшу». Действительно, существует собственноручная записка Котошихина о его службе польскому королю; из записки выясняется, что Котошихин разведывал в Москве и сообщал различные вести в Польшу, будучи, таким образом, типичным шпионом и изменником. По-видимому, Котошихин и в других отношениях не отличался особой нравственностью. В пьяном виде он поспорил в Стокгольме со своим хозяином и убил его. По приговору шведского суда Котошихин был казнен.
Как исторический источник сочинение Котошихина представляет громадный интерес. Оно было написано по заказу шведских властей. Котошихин прекрасно знал московские порядки и дал их описание. Он не чужд был стремления сгустить краски. К тому же он писал по памяти и порой ошибался. Так, он сообщает, что у царя Михаила Федоровича был сын Дмитрий, хотя о царевиче Дмитрии Михайловиче ничего неизвестно, и т. п.  Но несмотря на все это, сочинение Котошихина является своего рода руководством для изучения жизни приказов и других правительственных учреждений Московского государства XVII в.
 
       Сочинение состоит из 13 глав. Глава I рассказывает о царях и царицах и свадебном чине при царской женитьбе. Здесь же сообщается об обрядах, соблюдаемых при рождениях царских детей, об обряде погребения царя и царицы. Глава II дает понятие о различных московских чинах: боярах, окольничих, дворянах, стрельцах и прочих служилых людях. В сочинении Котошихина русские слова иногда переводятся более понятными для шведов терминами (например, окольничий назван каштелянусом, или кастеляном, и т. д.). Котошихин с особенной точностью говорит об обязанностях дьяков и подьячих: «И те дьяки во дьяцы бывают пожалованы из дворян московских и из городовых и из гостей и ис подьячих. А на Москве и в городех в приказех з бояры и окольничими и думными и ближними людьми и в посолствах с послами бывают они в товарыщах; и сидят вместе, и делают всякие дела, и суды судят, и во всякие посылки посылаются».
       В главе III приводятся образцы титулов, какие пишутся в документах, посылаемых к московскому царю, а также в грамотах от царя в другие государства (к императору германскому или «цесарскому величеству Римскому», к королевскому величеству Свейскому, королям польскому, английскому, датскому и т. д.). В главе о титулах Котошихин, несомненно, руководился «титульником», т. е. книгой титулов, с которыми московские государи обращались к другим. Главы IV и V сообщают подробности о посольствах. Указывается, кого посылают за рубеж и в каких  случаях в посольствах идут бояре и стольники, а также, сколько с ними наряжается переводчиков и подьячих и какие дары обычно посылаются с гонцами и послами. Здесь же указывается, какая честь бывает послам и посланникам, прибывающим в Московское государство. В главе VI находим перечисление царских дворов: казенного, сытенного, кормового, хлебного, конюшенного, с указанием их назначения.
       Чрезвычайно ценна глава VII сочинения Котошихина, в которой описываются московские приказы (Приказ тайных дел, Посольский приказ, Приказ большого дворца, Разрядный приказ, Стрелецкий приказ, Приказ Казанского дворца и др.). В главе VIII рассказывается о городах Московского государства и посылаемых в города воеводах; в главе IX — о военных сборах, в главе X — о торговых людях, в главе XI—о крестьянах, в главе XII — о царской торговле, в последней, XIII, главе — о частной жизни бояр и «иных чинов людей».
Краткая глава о крестьянах любопытна указанием на владельческие права — «бояре, и думные, и ближние, и всяких чинов люди, помещики и вотчинники, ведают и судят своих крестьян во всяких их крестьянских делех, кроме разбойных же и иных воровских дел». Очень ценны цифры о количестве дворов, принадлежавших разным владельцам: 50 тыс. дворов принадлежало царю, 7 тыс. дворов — патриарху, 12 тыс. дворов — 4 митрополитам, 16 тыс. дворов —10 архиепископам и т. д.
 
       Сочинение Котошихина написано точным, деловым языком приказного человека XVII в. Перед нами не литературная работа, а деловая записка, не лишенная в некоторых случаях своеобразного юмора, свойственного многим документам XVII в. Котошихин совершенно чужд церковной фразеологии, характерной для литературных произведений этого века, что придает его языку особый оттенок.
Котошихин дал точную фотографию московских порядков второй половины XVII в. Другую задачу поставил перед собой его современник Юрий Крижанич. Родом хорват, Крижанич с 1640 г. поселился в Риме. В 1658 г. он встретился в Вене с московским посланником Лихаревым и получил приглашение приехать в Московское государство; приехал, но уже в 1661 г. был сослан в Тобольск, где прожил 15 лет, и только после смерти Алексея Михайловича получил разрешение вернуться в Москву.
       Самое важное сочинение Крижанича — «Политика», в которой он излагает свои взгляды на значение России среди других славянских стран. Крижанич прежде всего рассматривает источники государственного богатства: торговлю, ремесла, земледелие, горные промыслы. Он предлагает развивать в стране собственную торговлю и промышленность: «отнюд же никаковы иноземски торговцы не маются допустить в кралеству держать домов, ни лав, ни складов, ни сводов, ни оправников либо наместников своих, ни консулов на Москве». Крижанич настаивает на необходимости завести отечественную горную промышленность, указывая на  месторождений руды в Московском государстве («железная рудокопина при Туле» и т. д.).
       Далее, Крижанич говорит о силе государства, «ополчаясь против «ксеномании», или «чужебесия», которое «есть бешеная любовь чужих вещей и народов». По словам Крижанича, «у ляхов живет несметна множина инородьников... Толико множина есть того куколя [плевел] у ляхов: да уже не можем речь, инородники живут межу Ляхми, но паче Ляхи живут межу инородникми». В связи с этим Крижанич делает краткую, но любопытную справку об иностранных искателях русской короны, называя в их числе «сведского королевича» Густава — жениха царевны Ксении, Филиппа Шведского и Вольдемара [или Вольмара]  Датского, сватовство которого обошлось в 100 тыс. руб. золотом.
Крижанич останавливается на вопросе о методах правления государством, ополчаясь против «крутого владения и людодерства». В Русском государстве, по мнению Крижанича, «зачальник сему крутому владению» был царь Иван Васильевич. Московские судьи, указывает Крижанич, получают так мало из казны, что не могут прожить без взяток;  нечего поэтому и удивляться, «что на Москве есть тако много воров и разбоев, и людоморства, но паче диво, како еще люди праведны могут на Москве жить».
Сочинения Крижанича по своему характеру стоят одиноко среди литературы XVII в., будучи гораздо ближе к публицистике петровской эпохи и порой перекликаясь по своим идеям с произведениями Посошкова.
Как исторический источник труд Крижанича важен прежде всего как попытка по-своему объяснить московские порядки XVII в. В нем мы встречаем множество замечаний, характеризующих московскую действительность и дающих ключ к изучению ряда социальных проблем этого времени.
 
       Крижанич проникнут мыслями о тяжелом настоящем славянских народов и не стесняется указывать на его причины, когда он видит их во внутреннем состоянии самих этих народов. В особенности резко говорит он о поляках («ляхах»). Но Крижанич далек от восхваления других, неславянских народов. Крижанич отличался большой ученостью и приводит много выписок из различных иностранных книг, а также из русских сочинений. К сожалению, до сих пор мы не имеем сколько-нибудь полной оценки его работ как исторических источников.
 
       Большая и интересная литература во второй половине XVII в. возникла в связи с расколом. На первом месте среди этой литературы стоит автобиография протопопа Аввакума. Жизнь Аввакума (род. в 1605 или 1610 г.) была полна резких контрастов и его общественном положении. В начале царствования Алексея Михайловича протопоп Аввакум пользовался уже большой славой, но вскоре за противодействие нововведениям Никона попал в опалу и был сослан в Сибирь. Расстриженный на соборе 1666 г., Аввакум был сослан в Пустозерск и кончил жизнь на костре. Упрямый и раздражительный, но в то же время принципиальный и до конца преданный своим идеям, Аввакум Петрович бесхитростно рассказывает о своей жизни. Озлобление его направлено, главным образом, против патриарха Никона, который едва сделался патриархом, «так друзей не стал и в крестную [палату] пускать». Трогателен рассказ Аввакума о путешествии в Даурию. Величественная и суровая природа Сибири и тягостные условия пути, грубость и самовольство царских приставов и воевод ярко встают перед нашими глазами. И «бедный Петрович», как сам себя называет Аввакум, умеет подняться и стать выше личного бедствия. Автобиография Аввакума, написанная простым и образным языком, является прекрасным литературным памятником и не менее ценным историческим источником по истории раскола.
Существенный интерес представляют и некоторые другие произведения старообрядцев: раскольничьи жития Епифания, Корнилия, записка о жизни протопопа Ивана Неронова и некоторые другие.
 
       Существует еще одна группа источников по истории Русского государства — так называемая сатирическая литература XVII в. Появление этой литературы тесно связано с недовольством посадского населения московскими правительственными порядками, нашедшими свое выражение в городских восстаниях 1648—1650 и 1662 гг.
В «Азбуке о голом и небогатом человеке» рассказывается история о человеке разорившемся. В этой «Азбуке» находим и объяснение причин его разорения: «от сродников зависть, от богатых насильство, от сосед ненависть, от ябедников продажа, от льстивых наговор». Все происходит потому, что «люди богаты живут, а нас голенких не слушают». «Азбука», по-видимому, составлена кем-то из посадских людей в Москве, так как в одном из списков упоминаются «Всесвятые на Кулишках» — церковь у Варварских ворот Китай-города.
Та же мысль о беспросветной бедности мелких людей выражена в «Празднике кабацких ярыжек», или «Службе кабаку». «Праздник» написан в виде пародии на всенощную и начинается словами, пародирующими служебник: «На малой вечерни поблаговестим в малые чарки, таже позвоним в полведеришка, также стихиры в перстны и в ноговицы и в руковицы и в штаны и в портки. Глас пустотный подобен вседневному обнажению. Запев: Да уповает пропоица испити». В. П. Адрианова указывает, что «Служба кабаку», быть может, возникла в Сольвычегодском крае, как на это имеется указание в одном из списков.
       Любопытным памятником является так называемая «Калязинская челобитная», высмеивающая порядки Троицкого монастыря в Калязине. Памфлет написан в подражание челобитной монахов на игумена с жалобой «Калязина монастыря от крылошан в его неисправном житии». Далее в обычном стиле приказных документов XVII в. крилошане жалуются на порядки, заведенные архимандритом: «Да он же архимарит приказал в воротах с шелепом стоять кривому старцу Фалелею, нас, богомольцев твоих, за ворота не пустить, и в слободу сходить не велит, и скотья двора присмотрить, чтобы телят в хлев загнать и кур в подполье посажать, благословенье коровнице подать». Архимандрит велит часто ходить в церковь, даже по ночам, «а мы, богомольцы твои, в то время круг ведра с пивом без порток в кельях сидим, около ведра ходя правило говорить, не успеть нам, богомольцам твоим, келейного правила исправить, из ведра пива испорознить, не то, что к церкве часто ходить и в книги говорить». В таком же духе челобитная разоблачает другие монастырские порядки, угрожая уходом в другой монастырь, «где вино да пиво найдем».
       В «Повести об Ерше Ершовиче» высмеивается суд XVII в. под видом «судного дела, как тягался лещь с ершем в ростовском озере и о реках». Суд ведет большой боярин и воевода — осетр и окольничий — сом с большим усом. Свидетелями выступают различные рыбы — сельдь переяславская,  окунь и т. д. Сам Ерш говорит о себе, как о добром человеке: «знают меня на Москве и в иных городех князи и бояря, дьяки 
и дворяня и подьячий, попы и дьяконы, гости и гостиной согни посатцкия люди добрыя, и покупают меня, ерша, дорогою ценою и варят меня, ерша, в ухе с перцом да с шафраном». Но свидетели утверждают: что «ерш злый лих человек, ябедник» и т. д.
 
ЛИТЕРАТУРА К ГЛАВЕ XI
 
       Леонид, Повесть о Царьграде Нестора Искандера XV в.—И. Жданов, Русский былевой эпос. Исследования и материалы, Спб. 1895. — В. Н.  Малинин, Старец Филофей Елеазарова монастыря, Киев 1901. — «Просветитель», Казань 1904.—И. П. Хрущев, Исследование о сочинениях Иосифа Санина, Спб. 1868. — Порфирьев, История русской словесности, ч. I, Казань 1913, стр. 477—498, 509—535 (пересказ «Просветителя» и слов Максима Грека). — Летопись занятий Археографической комиссии, вып. 10, 1890 («Беседа валаамских чудотворцев»). — В. Жмакин, Митрополит Даниил и его сочинения, М. 1881. — Истины показание (сочинение Зиновия Отенского), 1862. — В. Ф. Ржига, И. С. Пересветов, публицист XVI в., М. 1908 (напечатано в Чтениях в Обществе истории и древностей российских). — Переписка князя А. М. Курбского с царем Иоанном Грозным, Птгр. 1914. — Порфирьев, История русской словесности, ч. I, Казань 1913, стр. 570—595 (подробный пересказ сочинений Курбского и Грозного). — Акты исторические, т. I, № 204 (послание Грозного в Кириллов монастырь). — Чтения в Обществе истории и древностей российских, 1882, кн. II («Домострой» по списку Общества истории и древностей российских). — Чтения в Обществе истории и древностей российских, 1908 (Коншинская  редакция «Домостроя», изд. А. С. Орловым). — Порфидьев, История русской словесности, ч. I, Казань 1913, стр. 544—556 (пересказ «Домостроя»). — В. С. Иконников, Опыт русской историографии, т. II, кн. II, Киев 1908, стр. 1719—1735. — В. О. Ключевский, Древнерусские жития святых как исторический источник, М. 1871. — Русская историческая библиотека, т. XIII. Памятники смутного времени (изд. 2 - е, Спб. 1906).— С. Ф. Платонов, Древнерусские сказания и повести о смутном времени XVII в., изд. 2 - е, Спб. 1913. — Полное собрание русских летописей, т. IV, стр. 321—328 (повесть о разорении); т. V, стр. 55—56 («Сказание о бедах и скорбех»); стр. 66—73 («Сказание о смятении и междоусобии»). — Г. Котошихин, О России, в царствование Алексея Михайловича. — Житие протопопа Аввакума, написанное им самим, изд. Археографической комиссии, 1917. — В. С. Иконников, Опыт русской историографии, т. II, кн. II, стр. 1747—1765. — В. П. Адрианова-Перетц, Очерки по истории русской сатирической литературы XVII в., М.—Л. 1937.
 
ГЛАВА XII
 
РУССКИЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬНЫЕ И ЮРИДИЧЕСКИЕ
ПАМЯТНИКИ
 
§ 1. Судебники
 
       Создание национального Русского государства не могло пройти бесследно в области юридических отношений и норм. Феодально-раздробленная Русь XIII— XV вв. пользовалась местными юридическими сводами, но этим местным законодательством не могло уже удовлетвориться объединенное Русское государство.
В конце XV в. был создан новый важнейший памятник юридическсго  характера, так называемый Судебник Ивана III, или Судебник 1497 г. Он дошел до нас в единственном списке, очевидно, в связи с тем, что вскоре был заменен Судебником
  
       Ивана IV и, таким образом, действовал не более полустолетия. В подлиннике Судебник 1497 г. разделен киноварными заглавиями на 36 статей, но заголовки статей не всегда соответствуют их содержанию. В учебном издании Владимирского - Буданова указано 68 статей. В заголовке Судебника говорится: «Лета 7006 [1497|, месяца септемвриа, уложил князь великий Иван Васильевич всея Руси, с детми своими и с бояры, о суде, как судити бояром и околничим». В состав Судебника входят статьи о центральном и областном судах, а также по гражданскому судебному процессу и праву.
 
       В центральный суд, по Судебнику, входили бояре и окольничие вместе с дьяками. В случае невозможности решить дело — «которого жалобника а непригоже управити, и то сказати великому князю, или к тому его послати, которому которые люди приказаны ведати». Несколько статей говорит о пошлинах, получаемых судьями от «поля», т. е. судебного поединка. Статьи 8—14 посвящены уголовным наказаниям за «татбу, или розбой, или душегубство, или ябедничество, или иное какое лихое дело». Значительная часть Судебника рассматривает вопросы, связанные с выдачей правых и отпускных грамот и т. д. Ряд статей посвящен указам «о татех», «о суде городском».
 
       Судебник узаконяет, подобно Псковской судной грамоте, отказ крестьян от помещика, тут же ограничивая право этого отказа. Сроком отказа указывается Юрьев день осенний, т. е. 26 ноября ст. ст.: «а христианом отказыватися из волости, из села в село, один срок в году, за неделю до Юрьева дня осеннего и неделя после Юрьева дня осеннего». Таким; образом, в интересах землевладельцев, устанавливается законодательное ограничение крестьянских переходов. Эта статья Судебника явилась исходной для ряда дальнейших юридических норм, ознаменовавших собой усиление крепостного права в XV—XVIII вв.
Судебник 1497 г. использовал более ранние материалы юридического характера. Так, некоторые статьи его явно зависят от текста Русской Правды в пространной ее редакции. Таковы статьи о займах. Другие заимствованы из Псковской судной грамоты (9 статей). Такова статья 9: «а государскому убойце, и коромолнику, церковному татю и головному, и подметчику, и зажигалнику, ведомому лихому человеку живота не дати, казнити его смертною казнью». Кроме того, Судебник использовал некоторые более ранние уставные грамоты. Оценивая Судебник 1497 г. со стороны его юридического содержания, М. Дьяконов признал, что «первый опыт московского законодательства нельзя назвать удачным», так как Судебник устанавливает, главным образом, процессуальные нормы и совершенно не разработал важнейшие вопросы гражданского и семейного права.
       Появление второго Судебника тесно связано с большими волнениями в Русском государстве. Малолетство и юные годы княжения Ивана IV были ознаменованы боярским произволом. В 1547 г. в Москве произошло восстание. Люди, собравшись «вечьем», как говорится в продолжении  Хронографа по одному неизданному списку XVI в. (в печатном — «вечером»), напали на дворец и убили князя Глинского. Восстание 1547 г. было тесно связано с волнениями в других городах Русского государства.
       В этой обстановке появился Судебник, на который Иван IV ссылался уже на Стоглавом соборе 1551 г. («благословился есми у вас... судебник исправите по старине»). В заглавии Судебника Ивана IV читаем: «лета 7058 [1550] месяца июня в... день [в разных списках поставлено в 1, 18 или 19] царь и великий князь Иван Васильевичь всеа Русин, с своею братьею и с бояры, сесь Судебник уложил: как судити бояром, и околничим... и всяким судиям».
Основу Судебника 1550 г. составляет первый Судебник 1497 г. Порядок статей остался прежним, но статьи лучше отделены одна от другой, а кроме того, имеют ряд дополнений. Всего в Судебнике 1550 г. 100 статей. Сравнительная таблица статей в первом и втором Судебниках помещена в хрестоматии Владимирского - Буданова.
 
       Особый интерес в Судебнике 1550 г. имеют новые статьи и дополнения. Так, были введены статьи, устанавливающие наказание за неправедные суды, и сделаны дополнения к более ранним статьям о том же. В статье 3 читаем: «А которой боярин, или околничей, или дворецкой, или казначей, или дияк в суде посул возмет и обвинит кого не по суду, а обыщется то вправду: и на том боярине, или на околничем, или, на дворецком, или на казначее, или на дияке, взяти исцев иск». В следующих затем статьях (4—5) устанавливается наказание тюрьмой за подделку дьяком судебного приговора, а подьячему — торговая казнь («бити кнутьем»). Появление подобных статей и дополнений в Судебнике 1550 г. показывает особый интерес законодателя к устранению судебных преступлений и лихоимства, развитие которых послужило одной из причин восстания 1547 г. Стремление к некоторому смягчению жестоких порядков Московского государства заметно и в других статьях. В этом смысле интересны статьи, относящиеся к холопству и крестьянскому выходу. В них устанавливаются ограничения для порабощения свободных, которое приняло громадные размеры в половине XVI в.: «сына своего свободного, которой ся у него родил до холопства, не продати». Сын «продастся сам кому хочет». Судебник 1550 г. определяет условия крестьянского выхода несколько по - иному, в сравнении с первым Судебником. Крестьянин, отказавшийся от земли у помещика, получал право на хлеб, оставшийся на земле прежнего владельца.
       По мнению Дьяконова, «и после всех этих дополнений, Судебник 2-й сохранил значение сборника правил судопроизводства, с сравнительно бедным содержанием норм материального права».
 
       Своеобразной неофициальной попыткой составить новый кодекс было создание так называемого Судебника царя Федора Иоанновича 1589 г. Новый Судебник был работой какого - то «неизвестного грамотея не из юристов, а из сельских обывателей северного края России» (Владимирский - Буданов). В эту любопытную компиляцию вошли статьи царского Судебника, а некоторые составлены вновь и приноровлены к крестьянским порядкам на севере Московского государства.
 
       Неполнота Судебника вызвала необходимость в дополнении и разъяснении отдельных его статей. Указы издавались каждый раз по тому или иному делу, что было предусмотрено самим Судебником 1550 г.: «а которые будут дела новые, а в сем Судебнике не написаны, и как те дела с государева докладу и со всех бояр приговору вершатся, и те дела в сем Судебнике приписывати». Указы записывались в особые книги, которые велись в приказах. Каждая указная книга составлялась в единственном экземпляре, и при ее утрате содержание записанных в нее указов пропадало. Поэтому количество указных книг относительно невелико. Указная книга судебных дел (по делам казначеев) охватывает 1550—1588 гг.; уставная книга Разбойного приказа второй половины XVI р. восстановлена уже в XVII в.; указная книга Холопьего приказа относится к 1597—1620 гг. и т. д. Ценный материал дает указная книга Земского приказа, ведавшего посадским населением города Москвы. В нее вошли указы за 1622—1648 гг. Указная книга Поместного приказа является важнейшим источником по истории поместного права до половины XVII в.
 
§ 2. Соборное уложение 1649 г.
 
       Важнейшим законодательным памятником XVII в. является Соборное уложение. Подобно Судебникам, Соборное уложение возникло в эпоху больших социальных потрясений, появившись в результате подавления больших народных восстаний и волнений первой половины века и являясь непосредственным результатом московского восстания 1648 г.
       Восстанию 1648 г. предшествовала подача челобитных, в которых уже высказывались требования о необходимости создания нового Судебника. В 1637 г. дворяне и дети боярские разных городов подали, челобитную, в которой просили: «. . .Вели государь выбрать в городех из дворян и из земских людей и вели нас судить в городех по своему государеву указу и по своей государеве уложенной судебной книге для нашей бедности и разоренья». Позже, в челобитной 1641 г., дворяне и дети боярские разных городов снова высказывали требования, чтобы «государь их пожаловал в тех обидах и в насильствах крестьянских [т. е. христианских] велел свой государев указ учинить, а велел их во всяких делех судить но судебнику блаженной памяти царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руси, и за их за судными и за всякими спорными делы велел бы государь сидеть в полате бояром, а не в судных приказех». Как видим, даже дворяне и дети боярские выступали против московской волокиты и неправильных судебных решений. К 1642 г. относится челобитная кадомских и касимовских мурз на насильства «больших» людей, по которой не было дано никакого решения. Особенно тягостно переживали злоупотребления московских приказов и обиды со стороны «больших» людей «меньшие» посадские люди и рядовые стрельцы. Восстание 1648 г. вынудило царя Алексея Михайловича отослать фактического правителя государства Бориса Ивановича Морозова во временную ссылку в Кириллов - Новоезерский монастырь и созвать земский собор. О созыве земского собора сохранилась память от 16 июля 1648 г. Из нее выясняется, что еще 10 июля государю били челом дворяне московские, жильцы, дворяне и дети боярские городовые и иноземцы, гости и гостиные суконные разных слобод торговые люди, чтобы «государь их пожаловал, велел учинить собор ...и они на соборе учнут бить челом о всяких своих делах». Инициатива исходила от верхов московского населения, напуганных восстанием и стремившихся, таким образом, успокоить обиженное городское население, в первую очередь стрельцов и посадских людей. В июне 1648 г. был собран земский собор, в результате которого был издан (16 июля) указ о назначении особого «Приказа бояр». В сентябре был созван «уложенный собор», занявшийся выработкой нового судебника, или Уложения. Во главе комиссии по выработке Уложения стоял князь Одоевский. Составление окончилось к 29 января 1649 г., а с 7 апреля по 20 мая Уложение было напечатано первым изданием. В предисловии к нему указывается, что Уложение было приказано написать на список и закрепить его подписями всех участников собора. Действительно, сохранился подлинный столбец Уложения с подписями участников собора.
Соборное уложение разделено на 25 глав и 967 статей. В предисловии объясняется, каким образом Уложение возникло: царь Алексей Михайлович по совету с освященным собором, боярами и думными людьми постановил «указы и боярские приговоры собрать, и... с старыми судебниками справити», составив, кроме того, и новые статьи, «чтобы Московского государства всяких чинов людем от большего и до меньшаго чину, суд и расправа была во всяких делех всем ровна». Уложение было прочитано земскому собору («выборным людем, которые к тому общему совету выбраны на Москве и из городов»), причем все участники собора «к тому уложению на списке руки свои приложили».
 
       В первых главах Соборного уложения рассматриваются вопросы, связанные с государственным правом. Глава I устанавливает наказание за богохульство и церковный мятеж — смертную казнь, причем для богохульника — сожжение на костре («и того богохульника обличив казнити зжечь»).
Глава II (о государской чести) получила особое значение в практике Московского государства XVIIв. За нарушение чести и спокойствия государя полагалась смертная казнь. На этой главе чрезвычайно ярко отразилась классовая структура самого Уложения. Карались не только измена и заговор против государя, но также «скоп» и заговор против бояр и воевод: «а кто учнет... приходити, скопом и заговором, учнут кого грабити, или побивати: и тех людей, кто так учинит, за то потому же казнити смертию безо всякия пощады».
       В главе III говорится о государеве дворе: «чтоб на государеве дворе ни от кого никакова безчиньства и брани не было». Появление на царском дворе с оружием и драка, а тем более убийство на нем карались смертной казнью; «а будет раненой обможется: и тому, кто его ранит, отсечь рука». В главе IV речь идет «о подпищиках и которые печати подделывают», в главе V — «о денежных мастерех, которыя учнут делати воровские деньги». Подделка денег была постоянным явлением в Московском государстве. Злоупотребление на этой почве было одним из поводов к восстанию 1662 г. (так называемому «медному бунту»). Уложение за подделку монет устанавливает смертную казнь: «и тех денежных мастеров за такое дело казнити смертию, залити горло» (металлом).
Глава VI кратко говорит о грамотах в иные государства и устанавливает наказание за отъезд в чужие страны без разрешения; «кто ездил в иное государство без государевы проезжие грамоты, сыскивати вся
кими сыски накрепко». Глава VII—«О службе всяких ратных людей» — устанавливает порядок нахождения служилого человека на военной службе. Ратные люди могут останавливаться на незагороженных лугах безденежно, но обязаны покупать припасы на деньги. «А будут которые ратные люди, идучи на государеву службу, учнут каким людем насильство чинити... и тем людем наказание чинити смотря по вине, и убытки доправити, и отдати тем людем, кто чем изобижен».
       В главе IX — «О мытах и о переводах и о мостех» — указывается порядок взимания пошлин на внутренних заставах. Эта глава особенно интересна стремлением Уложения к ограничению феодальных прав отдельных вотчинников: «а кто мыт или перевоз или мостовщину заведет вновь для своего пожитку своим вымыслом без указу, и у него то все взяти на государя». В следующих главах (XXV) рассматриваются вопросы судопроизводства. Глава X — «О суде», — состоящая из 287 статей, самая обширная во всем Уложении. В ней уделено особенно много места наказаниям за различного рода неправедные судебные решения: «за ту вину у боярина и у окольничего, и у думного человека отняти честь», а остальным судьям — «учинити торговая казнь и впредь им у дела не быть». Так как различного рода подделки текста судного дела нередко совершались подьячими, то Уложение постановляло: «а судные дела в приказех записывати подьячим, а чернения бы и меж строк приписки и скребления в тех записках не было». Суд производился только в будние дни, «а в воскресной день никово не судити и в приказех не сидети, и никаких дел не делати, опричь самых нужных государственных дел». Ряд статей устанавливает наказание за бесчестие («кто кого чем обезчестит»). Эта часть Уложения очень любопытна, рисуя систему крайней диференциации общественных прав и давая ключ к пониманию термина XVII в. «о всяких чинов людях». Любопытны пени, в которых за бесчестие Строгановых установлено 100 руб., наравне с пеней за бесчестие архимандрита Троицкого монастыря.
       Далее следуют главы, показывающие систему сословных тенденций, которые разбивали судебные учреждения Московского государства на ряд сословных судов с особыми правами. В главе XIразбирается суд о крестьянах. В ней мы находим важнейшее постановление, оформляющее крестьянскую крепость: «а отдавати беглых крестьян и бобылей из бегов по писцовым книгам всяких чинов людем, без урочных лет». Статья 9 окончательно устанавливает крестьянскую крепость: «а которые крестьяне и бобыли за кем записаны в переписных книгах прошлых 154 и 155 годов (1646—1647) и после тех переписных книг из – за тех людей, за кем они в переписных книгах написаны, збежали, или впредь учнут бегати, и тех беглых крестьян и бобылей и их братью и детей и племянников и внучат с женами и с детми и со всеми животы и с хлебом стоячим и с молоченым отдавати из бегов тем людем, из-за кого они выбежат по переписным книгам без урочных лет, а впредь отнюдь никому чюжих крестьян не приимати, и за собою не держати».
В кратких (XII и XIII) главах говорится о суде крестьян в Патриаршем и Монастырском приказах.
       В главе XIV говорится «о крестном целовании» и наказаниях за ложную присягу. В главе XV идет речь «о вершеных делах». Эта краткая глава (4 статьи) имела особое значение для московских людей, потому что не редки были случаи, когда оконченные дела снова пересматривались, и, таким образом, взамен одного судебного решения поступало новое. Последние 10 глав (XVIXXV) Уложения по объему равны первым 15 и представляют чрезвычайный интерес, потому что рисуют нам положение социальных групп Московского государства.
       В XVIXVII главах говорится «о поместных землях» и «о вотчинах». Эти главы имеют большую историческую ценность, позволяя судить о поместном и вотчинном праве XVII в. В главе о вотчинах есть неоднократные ссылки на более ранние указы, а статьей 45 помещен указ «о продажных землях, которые продаваны из порозжих земель в поместном приказе и во дворце и вотчины». Глава XVIII по своему заголовкукак будто не связана с предыдущей («О печатных пошлинах»), в действительности же вопрос о пошлинах с выданных грамот был тесно связан со служилым землевладением, опиравшимся на большое количество земельных документов. В главе XIX — «О посадских людях» — решается вопрос о так называемых беломестных слободах, — устанавливается переход в тягло всех слобод, в которых «живут торговые и ремесленные люди и всякими торговыми промыслами промышляют и лавками владеют». В этом постановлении надо видеть уступку посадским людям. До 1643 г. в посадах существовало большое количество беломестных слобод, не входивших в государево тягло. Вся глава XIX направлена против попыток уклониться от посадского тягла.
       Глава XX устанавливает суд «о холопех». В их числе имелись боярские дети, которые жили в боярских дворах на положении зависимых людей. Уложение требует: «впредь детей боярских, верстанных и неверстанных никому в холопи не приимати, и в Холопье приказе на них без указу кабал не давати». Очень подробно говорится об источниках холопства, о кабальном холопстве (т. е. холопстве по особой записи — кабале) и записи в холопство.
Глава XXI — «О разбойных и татиных делах» — примыкает по содержанию к главе XXII—«за какие вины» и каким способом чинить наказания. Здесь, между прочим, указана варварская кара: жену за убийство мужа полагалось «окопати в землю». Иностранцы рассказывают о несчастных женщинах, закопанных живыми в землю по шею и умиравших от холода и голода.
В главах XXIII и XXIV Уложения даются статьи о стрельцах и о казаках. Это краткие и мало содержательные главы. Последняя, XXV, глава, заключающая «Указ о кормах», рассматривает вопрос о винокурении и продаже вина и табака. Уложение заканчивается словами о совершении книги 29 января 1649 г.
 
       В Уложении не имеется особой главы о крестьянах, но в действительности крестьянский вопрос сильно занимал создателей Уложения. Крестьяне уже рассматриваются как люди, зависимые от своих владельцев. Поэтому о крестьянах упоминается лишь там, где Уложение трактует о поместьях, вотчинах и служилых людях. Такое построение Уложения характерно, дополнительно иллюстрируя классовое лицо этого памятника, направленного в защиту самодержавия и крепостников.
       Очень интересен вопрос об источниках Уложения. Уже в памяти о земском соборе для составления Уложения указывалось, что необходимо: 1) выписать статьи из правил святых апостолов и законов греческой церкви, 2) выписать статьи из прежних указов и Судебника и 3) составить новые статьи.
       Некоторый ответ на вопрос об источниках и приемах составления Уложения дает его подлинный столбец, где на полях имеются отметки с указанием, откуда заимствованы те или иные статьи. Против 967 статей столбца мы встречаем 176 пометок. Из них узнаем, что 62 статьи были взяты из различных источников, а 17 написаны вновь. На самом деле вновь написанных статей Уложения было несравненно больше, хотя мы и не находим на столбце соответствующих пометок. Источниками Уложения были: 1) выписки из Кормчей книги, 2) прежние указы и Судебники Ивана III и Ивана IV, 3) выборки из Литовского статута. Известен список Литовского статута в московской переработке, относящийся к XVII в. Кроме того, в основу Уложения были положены решения по челобитным и царские указы.
       Соборное уложение на протяжении полутора столетий оставалось основным законом Русского государства. Лишь в 30-х годах XIX в. Уложение было заменено Сводом законов. Однако неполнота Уложения вызвала необходимость его дополнения «новоуказными» статьями. Из них важнейшими являются статьи о поместьях и вотчинах и «Новоторговый устав» 1667 г. В последнем говорится о свободных торгах, «как годится быти».
 
§ 3. «Стоглав»
 
       Особое место среди источников XVI в. занимает «Стоглав». Так называется сборник о деяниях церковного собора в Москве в 1551 г., разделенный на 100 глав. Стоглавый собор по своему составу был преимущественно собором церковным. Однако, кроме духовенства, на нем присутствовали светские лица и разрешались вопросы не только церковного, но и гражданского характера.
       В «Стоглаве» помещены вопросы от царя, которые были им сделаны собору, и ответы собора. Здесь прежде всего находим вопросы чисто церковного значения: об иконах, о книгах, о святительских судах, о монастырях и иноках, о нищепитательстве, о паломниках, о чернецах и черницах, которые бесчинствуют, о монастырях, «иже пусты от небрежения», о вдовствующих попах, о тех, кто бреет головы и бороды, о христианах, которые «крестятся не по существу», и т. д.
В ответах на вопросы говорится, как надо поступать по тому или иному церковному или гражданскому делу. Так, ответ о книжных писцах указывает, что писцы должны переписывать с добрых переводов. Писец не должен продавать свою книгу, пока ее не исправит: «тако же которые писцы по городом книги пишут, и вы бы им велели писать с добрых переводов, да  написав правили [исправляли], потом же бы продавали».
       В главе XXVI находим постановление «о училищах книжных»: «у священников и у дьяконов и у дьяков учинити в домах училища, чтобы священницы и диаконы и все православные христиане в коемждо граде давали своих детей на учение грамоте, книжнаго писма и церковного пения и чтения налойного». «Стоглав» распространен во множестве списков, что указывает на его большую известность. В некоторых списках к нему имеются дополнительные статьи.
 
ЛИТЕРАТУРА К ГЛАВЕ XII
 
       М. Ф. Владимирский - Буданов, Хрестоматия по истории русского права, вып. 2 (тексты судебников 1497 и 1550 гг. с комментариями). — Судебник царя Федора Иоанновича, М. 1900. — М. Дьяконов, Очерки общественного и государственного строя древней Руси. Период второй. Источники права (судебники и указные книги приказов). — А. И. Андреев, Сводный судебник, Л. 1925. — М. Ф. Владимирский - Буданов, Хрестоматия по истории русского права, вып. 3 (там же и литература). —HiДьяконов, Очерки общественного и государственного строя древней Руси. Период второй. Источники (Соборное уложение). — Г. Н. Шмелев, Источники Уложения 1649 г. (Журнал министерства народного просвещения, 1900, № 10).— П. П. Смирнов, О начале Уложения и земского собора 1648—1649 гг. (Чтения в Обществе истории и древностей российских, 1913, кн. IV).— Полное собрание законов, т. I (текст Уложения).— Соборное уложение, изд. Государственной канцелярии. — Д. Стефанович, О «Стоглаве». Его происхождение, редакция и состав, Спб. 1900. — И. Н. Жданов, Сочинения, т. I, Спб. 1904 (статьи о «Стоглаве»). — «Стоглав», изд. Д. Е. Кожанчикова, Спб. 1863.
 
ГЛАВА XIII
 
РУССКИЕ АКТОВЫЕ МАТЕРИАЛЫ
 
§ 1. Акты правительственных учреждений
 
       Количество актов XVI—XVII вв., как напечатанных, так и ненапечатанных, чрезвычайно велико. В особенности много архивного материала имеется со второй четверти XVII в. Московский пожар 1626 г. уничтожил громадное количество приказных документов. Поэтому документов, относящихся ко времени до 1626 г., несравненно меньше, чем более поздних.
По своему происхождению акты и архивные материалы XVI—XVII вв. могут быть разделены на две большие категории: 1) акты, относящиеся к непосредственной деятельности правительственных учреждений XVI—XVII вв., 2) акты частного характера. Такое деление до некоторой степени совпадает с делением актов на публичные и частные.
       Из всех правительственных учреждений Московского государства XVI—XVII вв. наиболее важное значение имели приказы. В них сосредоточивались нити управления всем государством. Поэтому архивы приказов отражают политическую и экономическую жизнь Московского государства с большой полнотой. При крайней дробности московских правительственных учреждений далеко не все приказы имели одинаковое значение в правительственной машине. Наиболее значительными являлись приказы: Посольский, Разрядный, Поместный, Сибирский. Архивы московских приказов сосредоточены в настоящее время в Государственном архиве феодально-крепостной эпохи (ГАФКЭ).
Посольский приказ ведал всеми иностранными делами. В системе московских приказов это был едва ли не самый важный приказ. По крайней мере шведские донесения XVII в. величают думного дьяка Посольского приказа канцлером. По словам Котошихина, «ведомы в том Приказе дела всех окрестных государств и послов чюжеземских принимают и отпуск им бывает».
       В состав архива Посольского приказа входят книги и столбцы. В книги Посольского приказа вносились так называемые статейные списки, заключающие в себе отчеты о посольствах из Московского государства в другие страны, а также сведения о приемах посольств в Москве. Один из древнейших статейных списков относится к 1493 г. В нем говорится о приеме посла от князя Конрада Мазовецкого и об отправлении русского посольства в Мазовию. В статейный список внесены грамоты Конрада и Ивана III, а также памяти московским послам, как себя вести и что говорить в Ливонии и при дворе Конрада. Такой же характер имеют посольские книги за более позднее время. В них обычно находим наказ послам и отчет о посольстве. В наказе предусматривается, как должны отвечать послы на возможные вопросы.
 
       Так, в наказе боярину Федору Ивановичу Умному - Колычеву,  посланному в 1567 г. к польскому королю Сигизмунду - Августу, читаем: «а нечто вспросят боярина Федора Ивановича с товарищи: преже сего государь ваш царь и великий князь куды был с Москвы поехал и опалу свою на многих людей чего для клал. И боярину Федору Ивановичю с товарищи молвити: «государь наш царь и великий князь, прежде сего был в слободе и  положил был опалу свою на бояр и дворян, которые ему каменные, великие дела делали, и тех за их великие измены велел казнить». На вопрос о князе Владимире Андреевиче и его матери Евфросинии надо было отвечать: «государь... вины их великие им отдал, а для тех вин бояр его и диаков у князя Володимира отвел, потому что они в той же думе были, а дал государь наш от себя своих бояр и диаков, а в вотчины место старые пожаловал его государь наш иными городы в вотчину же... А княгиня Афросинья била челом государю нашему, чтоб ей поволил постричися, и государь наш на то волю ей дал, она и постриглася по своему хотению в том монастыре, который преж того сама же строила». Одновременно в наказах предлагалось проведывать о разных вестях.
 
       По богатству содержания документы Посольского приказа стоят на первом месте среди исторических источников XVI— XVII вв. Эти документы важны не только для истории Русского государства, но и для истории целого ряда стран. Так, крымские дела, сохранившиеся с пропусками с конца XV в., являются важнейшими источниками по истории Крыма. В их состав входят не только донесения послов из Крыма, но и переводы грамот и писем крымских ханов, полученные в Москве и перехваченные московским правительством. Между тем Крым был центром многих исторических интриг XVI—XVII вв.
Ногайские дела XVI в. дают наиболее полные сведения о Ногайской Орде. Без этих документов история Ногайской Орды не могла бы получить должного освещения. Не менее важны польские, турецкие, персидские, бухарские, английские, голландские и другие дела. В них встречаются ценные указания по истории тех стран, с которыми Русское государство поддерживало сношения.
 
       Так, в статейном списке посольства в Англию в 1600 г. Григория Ивановича Микулина имеется рассказ о восстании Эссекса. На вопрос Микулина, «что у вас такая смута учинилась в земли для чего», приставленные к посольству англичане ответили довольно подробным рассказом. Эссекс назван в рассказе великим ближним человеком, вотчинным князем, боярином, конюшим, эрлом. Эссекс «понадеялся де на то, что за него станут Лунские [т. е. Лондонские] посадцкие люди, потому что... везде ославился великим богатырством, и разумом, и счастьем, и за то его всею анлинскою землею добре любили». Под 17 февраля Микулин записывает о суде над Эссексом, а 24 - го о его казни: «и после его по нем в Лунде было великое сетование и плачь великой во всех людех».
 
       В статейных списках встречаем описания придворных церемоний, очень любопытные по подробностям. В Посольском приказе ведались и некоторые внутренние дела большой важности, связанные с нанесением оскорблений иностранным послам. В шведских делах имеется связка о новгородском восстании 1650 г. Делопроизводство о псковском восстании того же года велось также в Посольском приказе. Посольский приказ, кроме того, ведал делами Донского казачьего войска.
Громадное количество документов сохраняется в делах Разрядного приказа, или Разряда, который с первой половины XVI в. до учреждения Сената в 1711 г. был одним из важнейших центральных учреждений. В его ведении находилось все служилое население Русского государства, в том числе ратные люди. «Все это составляло такую широкую сферу деятельности, какой не имел ни один из остальных приказов» («Описание» архива министерства юстиции). Архив Разряда сохранился довольно полно с 1594 г. В его состав входит 1 727 книг, 7 394 вязок и столбцов. Делопроизводство Разряда велось по столам. Известны столы: Белгородский, Владимирский, Киевский, Московский, Новгородский, Севский, Приказный. Впрочем, круг ведомства того или иного стола менялся в зависимости от распределения дел между подьячими Разряда.
В состав разрядных дел входит множество документов по самым различным вопросам: отписки воевод и других должностных лиц, памяти и выписи, челобитные и т. д. Так называемые «разряды» представляют собой наказы воеводам и росписи военных сил, отправляемых с ними на войну.
 
       Например, в разрядах похода Симеона Бекбулатовича на войну с Польшей в 1580 г. находим полную роспись военных людей: «В большом полку воеводы Иван Васильевич Годунов да князь Михайло Ноздроватый. А с воеводою с Иваном Васильевичем Годуновым дети боярские из Пскова, Ржевы Володимеровы, которые во Пскове и которых из Заволочья взяти... да псковские помещики, которые из Озерищ, да можаичи и дмитровцы, козличи да клиняне» и т. д.
 
       Среди книг Разрядного приказа крупное историческое значение имеют «десяти и», т. е. войсковые списки дворян и детей боярских, составлявшиеся при разборе, верстаньи и раздаче им жалованья. Особенно  интересны «разборные верстальни», в которых сообщались сведения об имуществе, родственниках и прежней службе служилого человека. Сохранилось 309 книг «десятней» за 1577—1682 гг.
 
       Приведем образец записи в «десятнях» 1622 г.: «Михайло Данилов сын Озеров — окладчики и городом сказали: головою своею и службою Добр, служивал на добром коне в доспехе и простой конь за ним бывал, а служилых людей за ним не бывало, и поместье де за ним в Зубцовском уезде деревня Кроткая с пустошьми в дачах сто десять чети, а в поместье один крестьянин да три бобыля; и Михаилу де на государеве службе с того поместья своево без государева жалования быти ни с чево. А Михайло сам про себя и про свою службу и про поместья сказал тоже, — на государеве де службе ему без государева жалованья с поместья своего быти не с чево, а государева ему де жалованья из чети двадцать четыре рубля, а только де государь его пожалует, велит ему дать свое государево жалованье, оклад ево, и он на государеве службе на середнем коне в латах да в шишаке с пищалью, а служилого человека и простого коня за ним не будет».
 
       Для исторической географии особенно ценны переписные и строельные книги городов. В переписных книгах дается описание какого - либо города или группы городов, в строельных книгах сообщается о постройке новых или починке старых городских укреплений. Для экономической истории Московского государства XVII в. дают материал оброчные книги, в которых вносились записи денежных доходов в казну с различных предприятий: рыбных ловель, пашен, мельниц и т. д. В подобных документах главное внимание обращено на количество собранного оброка, но нередко встречаются и дополнительные указания, очень ценные для историка. Наконец, столбцы Разряда заключают множество материалов по истории XVII в. В них имеются челобитные служилых людей, допросы и записи иноземцев, различного рода сказки выборных людей (старост, целовальников и т. д.). Громадная масса этих столбцов до сих пор не издана. Между тем они дают ответ на самые различные исторические вопросы. Здесь и допросы выходцев из - за границы, и челобитные служилых людей, и целые судебно - следственные дела о волнениях, нередко возникавших в разных частях Русского государства, в том числе дела о крестьянской войне под предводительством Степана Разина. Фонд разрядных дел по праву занимает первое место среди других фондов XVII в. по количеству материалов.
        После Разряда крупнейшим из приказов можно считать Поместный. Уже в XVI в. Поместный приказ являлся важнейшим учреждением и обладал большим архивом. По Котошихину, «ведома в том Приказе всего Московского государства земля, и что кому дано поместья и вотчин». В ведении приказа были сосредоточены дела о поместьях и вотчинах: выдача поместий, запись приобретенных вотчин, нарушение земельных прав, разбор и суд по спорным делам и т. д. Дела Поместного приказа распределены по городам. Из документов Поместного "приказа особенно крупное значение имеют писцовые, переписные и межевые книги. Писцовые книги составлялись на местах «писцами», т. е. особыми комиссиями из центра. Они составлялись в пределах определенной территориально - административной единицы, чаще всего города с относящимся к нему уездом. В описание включались сведения о городе, его укреплениях, церквах и монастырях, лавках, улицах, городском населении по улицам и слободам, городских землях и водах. Уезд описывается по селам и деревням, починкам, пустошам, с указанием их владельцев и населения. Писцовые книги играли роль основного документа для податного обложения. Поэтому в них отмечался характер земли и достатки жителей.
 
Приехав в местность, подлежащую описанию, писцы созывали жителей и отбирали от них показания о сведениях, которые надлежало вписать в писцовые книги. Обычно в писцовой книге указывалось название села, кому оно принадлежало и на каких правах — вотчинных или поместных, сколько дворов имеется в данном селе, имеется ли в нем двор боярский, — сколько крестьянских дворов «живущих», сколько пустых, какие к этому селу принадлежат деревни и отдельные пустоши. Иногда, в зависимости от характера писцовых книг, подобные данные уточнялись; указывалась, например, архитектура церковных построек — «церковь деревяна верх» (т. е. деревянная вверх шатром) или «на каменное дело» (т. е. подражающая каменной церкви) и т. д.
       Наиболее древние из сохранившихся писцовых книг восходят к концу XV в. Особенный интерес имеют новгородские писцовые книги конца XV — начала XVI в., составленные вскоре после падения Великого Новгорода. В них находим сведения о более ранних земельных порядках времен еще новгородской вольности. Книга Вотской пятины 1499—1500 гг. имеет заглавие: «Книги Воцкие пятины писма Дмитрия Васильевича Китаева да Никиты Губы Семенова сына Моклокова лета семь тысяч осмого. А в них писаны пригороды и волости и ряды и погосты и села и деревни великого князя и за бояры и за детми боярскими и за служылыми людми за поместщыки и своеземцовы и купетцкие деревни и владычни и монастырские деревни и сохи по Новгородцкому. А в сохе по три обжы. А на пригороды, на посады и на великого князя волости и на села и на деревни кладен великого князя оброк рубли и полтинами и гривнами и денгами новогородскими в новгородское число». О описании указывается старый владелец, которому принадлежала волость до падения Новгорода, и старые доходы, шедшие в его пользу.
О характере описаний, помещенных в Новгородских писцовых книгах, дает понятие выписка из книги Деревской пятины 1495 г.: «Волость, великого князя Березовець Марьфинская Исаковы на Селигере озере, что была за князем за Иваном. На Городище церковь Рожество Пречистые, да двор болшой. На посаде на церковной земле двор—поп Ивоня, двор - дияк Олешко, дв. — сторож церковной Калинка. А у Спаса в монастыре игумен, да на монастырской земле дв. дьяк Минка, дв. Бориско, дв. сторожь Якушь. А тяглых людей на посаде: дв. Ивашко Левонов, сын его Захарко и т. д. (всего 44 двора). На Шеберехе дв. Овдейко Мосейков, дв. Еустратик Лукин. Сеют ржи пол - 80 коробей, а сена косят 500 копен: тритцать обеж и две обжы. А дохода с них денгами за все рубль новгородцкой и пол - 6 гривны и 5 денег, а тиуну 9 коробей ржы, 9 коробей овса».
В другом месте указан доход с этой волости, поступавший в пользу тиуна. «А тивуну его дохода с тое волости шло въездшого рубль Ноугородцкой, да хлеба поспом ржы девяносто и девять коробей, а овса девяносто ж и полдевяты коробьи. Да в той же волости полчетвертатцать перевар. А с перевары шло тивуну по четыре денги, да по четвертке пшеницы, да по двое хлебов, да по калачю, да по куряти. И того приходило тивуну денгами десять гривен новгородцкая да пшеницы девять коробей без четвертки, семьдесят хлебов, полчетвертатцать колачей, полчетвертатцать куров. И всего дохода князю Ивану шло и с тивуном денгами сорок рублев новгородцкая и полтора рубля и шесть гривен и полпяты денег. И тивуну его хлеба поспом всякого двесте и шесть коробей с четверкою. А пять обеж за княжи Ивановым человеком».
 
       Характер описания во многих книгах неодинаков. Это различие зависело от задачи описания. Но при всех условиях писцовые книги являются ценнейшим памятником по социально - экономической истории XV—XVII вв. Наибольшее количество книг сохранилось от XVII в. Некоторые из них имеют в виду крайне ограниченную территорию, например, только вотчины Троице - Сергиева или другого монастыря, находящегося в определенном уезде.
В писцовых книгах XVI в. встречаются подробные описания церковного имущества, очень важные для истории русского искусства. В писцовой книге 1540 г. по Твери имеются указания на служилых людей, находившихся в зависимости не от великого князя, а от отдельных крупных феодалов, например от князя Микулинского. Для истории городского и сельского населения и хозяйства писцовые книги являются материалом исключительной важности. На основании писцовых книг написаны многие труды по истории XVI—XVII вв. По вопросу о достоверности писцовых книг в науке нет полной договоренности. Н. А. Рожков считал их источником достаточно достоверным, хотя уже и он признавал условность цифровых данных писцовых книг. Но условность выводов, сделанных самим Рожковым на основании писцовых книг, была блестяще доказана В. О. Ключевским. Действительно, статистическая обработка писцовых книг дает только приблизительные итоги.
       Дополнительный материал к писцовым книгам имеется в дозорных и приправочных книгах. В дозорные книги «дозорщики» вносили исправления к составленному уже описанию местности. В приправочных книгах указывались изменения, которые произошли за известный промежуток времени в составе и положении жителей города и уезда, описанного ранее в писцовой книге.
Несколько иной характер имеют переписные книги. В них исчислялись поименно и с указанием возраста все лица, входившие в описываемой местности в состав населения. Наконец, в межевых книгах описывались границы, или межи, каких - либо владений. Иногда межевание дополнялось измерением границ или самих земель. Книги с подобными сведениями носили название мерных. Межевые книги особенно интересны для исторической географии, позволяя подчас с большой точностью определить границы владений, а иногда целых уездов.
       В делах Сибирского приказа сосредоточены важнейшие источники по истории Сибири XVI—XVII вв. В отличие от архивов других приказов, многие дела которых погибли, документы Сибирского приказа сохранились относительно хорошо, являясь основным источником по истории народов Сибири и прилегающих к ней стран, а отчасти и по истории всего Русского государства. Дела Сибирского приказа сохранились в виде книг и столбцов. Столбцы Сибирского приказа начинаются с конца XVI в. и доведены до 1767 г. В делах приказа насчитывают 2048 столбцов. Особенно полно представленыстолбцы, относящиеся к 1620—1717 гг. В столбцах имеется громадное количество самых разнообразных документов царских указов, воеводских отписок, челобитных и т. д. Кроме этого, сохранились книги, начинающиеся уже с конца XVI в. — всего 1648 книг с 1595 по 1765 г. Этот колоссальный материал содержится в ГАФКЭ в прекрасном порядке и описан в труде Н. И. Оглоблина. В столбцах Сибирского приказа имеется много материала по истории народов Сибири и Средней Азии. В этом отношении особый интерес представляют так называемые «посольские дела» о сношениях с Мунгалией и Калмыцкой землей, а также дела по сбору ясака.
       Крупное значение для историка имеют и дела приказов с относительно ограниченной сферой компетенции. Дела Каменного приказа заключают в себе материалы по истории каменного производства в XVI—XVII вв. (приказ был учрежден в 1584 г.). Устройство кирпичных заводов, составление смет и планов на строительство, расчеты с каменщиками велись в этом приказе.
Фонды Московского судного, Владимирского судного, Холопьего и Челобитного приказов, отнесенные к общему фонду Судного приказа, заключают в себе документы по разбирательству гражданских и уголовных судебных дел. В числе документов этих приказов имеются дела о сыске беглых крестьян и холопов, дела по обвинению в кражах и разбоях, наездах на вотчины и насильственном захвате поместий и вотчин.
Весьма важен архив бывшего Малороссийского приказа, в котором во второй половине XVII в. ведалась Левобережная Украина. В делах этого приказа имеется переписка с гетманами и войском Запорожским, царские грамоты и другие акты, относящиеся к истории взаимоотношений Русского государства с Украиной, известия о делах в Польше, Крыму, Турции и т. д.
Дела Монастырского и патриарших приказов заключают в себе документы по истории церковных земель. Документы Монастырского приказа за время его существования в XVII в. (1649—1677) состоят, главным образом, из судебных дел. Сбытовой стороны интересны дела патриарших приказов (Дворцового, Казенного и Судного) и дворцовых приказов. Дворцовые приказы обслуживали громадное царское хозяйство. Книги и столбцы этих приказов очень интересны для характеристики экономики и быта XVI—XVII вв.
 
       Таковы, например, приходорасходные и записные книги Казенного приказа, Государевой и Царицыной мастерских палат. Описи царской казны и платья дают подробное перечисление царской одежды и вещей с указанием материала, из какого они сделаны, и украшений («кафтаны с рукавы камка мисюрская, на бели шолк лазорев, зелен, червчат с золота листейцо и травы мелкий узор, пугвицы, канютельны, золоты; кушак гирейской, на але широкия полосы, шолк лазорев, бел, чорн, зелен, а разными шолки с золотом; по концом по три полоски жолты» и т. д.).
Приходорасходные книги отражают текущий приход и расход денег в отдельных отраслях царского хозяйства. Примерный тип записей таков (расходная книга денежной казне в 1613—1614 гг.): «Сентября 2. Торговому человеку Петру Семенову за 10 аршин кружева немецкого колесчатого, золото с серебром, по 20 алтын за аршин, и того шесть Рублев. Куплено на государев обиход. Того же дни Суроского ряду торговому человеку Андрею Спиридонову за две цевки серебра тонкого... рубль 6 алтын 4 деньги. Взято в верх к государыне и великой старице иноке Марфе Ивановне. Торговым скорняком... шти человеком на корм восемь алтын. Пошили шубы куньи крымским гонцом».
В расходных кроильных книгах находим указания на размер и даже фасон платья, сделанного для разных дворцовых людей и царского семейства. В расходных кроильных книгах 1621—1622 гг. упоминаются кафтаны, однорядки, шубки и т. д. «Карле Ваське Григорьеву скроен кафтан ездной в сукне в аглинском в зеленом. Сукна пошло 2 аршина, цена сукну по 26 алтын по 4 деньги аршин, и того рубль 20 алтын... В плечах пол-аршина, длина аршин» и т. д. По существу, дворцовым был и Приказ тайных дел, возникший при царе Алексее Михайловиче.
 
       Дела некоторых крупных приказов погибли. Такова была участь одного из важнейших приказов — Приказа Казанского дворца. По Котошихину, «в том Приказе ведомо Казанское и Астраханское царство, и к ним Понизовые городы». Некоторые остатки архива этого приказа все - таки сохранились, но не дают полного представления о его делопроизводстве.
Архивы провинциальных учреждений XVI— XVII вв. сохранились плохо, но остатки этих архивов имеют немаловажное значение. Таковы дела Верхотурской воеводской избы, дела Якутской приказной избы и некоторые другие.
 
       В состав бывших приказных архивов входит громадное количество столбцов, характерных для XVIXVII вв. Приказные столбцы представляют собой длинные полосы бумаги, иногда склеенные между собой и в свернутом виде образующие свитки, для хранения которых делались специальные ящички. Текст в столбцах писался на одной (внутренней) стороне, а другая оставалась чистой для записи различного рода помет. Столбцы правительственных учреждений представляют, главным образом, следующие основные виды документов: грамоты (указы), памяти и наказы, отписки, доклады и выписки, расспросные речи, челобитные и пр. Делопроизводство московских приказов вXVIXVII вв. было уже настолько налажено, что сложились формуляры документов, державшиеся в течение по крайней мере двух веков.
 
       Документы XVI—XVII вв. подкупают своей внешней непосредственностью. Между тем именно документы, вышедшие из правительственных учреждений XVI—XVII вв., требуют особой проверки. При сравнении воззваний, или прелестных писем, выходивших из среды разинцев, с указами правительства царя Алексея, относящимися к тому же времени, мы ясно видим, как велики могут быть различия в освещении одних и тех же событий (конечно, не в царских указах в данном случае следует искать правдивости). В отписках воевод нередко встречаются заведомая неправда и неверное освещение дела. Воеводы приписывают своим врагам всевозможные преступления и, наоборот, замалчивают свой произвол и т. п.
 
       Иногда действительность в приказных документах крайне затемнена различного рода побочными подробностями. В этом смысле любопытна отписка новгородского митрополита Никона, написанная им в период восстания в Новгороде в 1650 г. Челобитная поражает искренностью и какой - то особой теплотой изложения. Никон обращается ко всему царскому семейству и сообщает, что он лежит на одре смертной болезни. Отписка доставлена дней через 25 после события, хотя существуют отписки, написанные им же позже, а доставленные в Москву раньше. Никон сообщает о видениях, которые он видел в Софийском соборе перед избиением новгородцами. Характерно, что при переходе к рассказу о видении тотчас же меняется стиль изложения. Автор говорит уже словами жития, вспоминая об иконе «златая риза», присланной от Мануила, царя греческого, перед которой он молился накануне дня, когда был избит восставшими новгородцами. Перед нами хитро и ловко составленное сочинение, которое должно было повлиять на царское семейство во главе с суеверной царицей и царевнами, вызвать участие к Никону и представить его как мученика.
 
§ 2. Акты частного характера
 
       Громадное количество актов частного характера и других материалов, относящихся к XVI—XVII вв., сохранилось в отдельных рукописных собраниях. Многие из этих частных актов находятся в составе приказного делопроизводства, попав туда в виде дополнительных документов к челобитным и судебным делам. Особенно богаты такими актами монастырские архивы. Большие монастыри вели свое хозяйство по образцу правительственных учреждений. Они тщательно сохраняли царские грамоты и документы на право владения теми или другими земельными имуществами. Особенно хорошо сохранились архивы таких монастырей, как Троице - Сергиев, Кириллов и Соловецкий, с их давно налаженным громадным хозяйством.
Монастыри вели точный учет своим приходам и расходам, запасам и казне. Тип приходорасходных книг довольно четко установился уже ко второй половине XVI в. Записи велись изо дня в день, иногда с подведением итогов по месяцам.
 
       В книгах Болдина - Дорогобужского монастыря читаем: «Лета 7093 [1585] - го марта в 4 день. Ехал [старец] Герасим к Москве по велению игумена Онтонья з братьею для монастырских дел, взял из казны монастырских денег у казначея у Кипреяна на проезд два рубля...» «Февраля в 19 день. Прислал игумен Георгий да старцы из монастыря к Москве на покупки на рыбу да на икру и на всякой на монастырской обиход и для московского житья, сто двадцать рублев денег. А привезли те деньги из монастыря к Москве слуги монастырские Иван Соболев да Ромаш да Гуляй з запасом с монастырским з годовым» и т. д.
 
       Кроме того, в монастырях составлялись книги ужина и умолота хлебов, монастырской казны и т. д. Монастырские власти выдавали крестьянам уставные грамоты и принимали от них челобитные. Большое количество приходорасходных и других книг сохранилось, например, в архиве Иосифова Волоколамского монастыря. Этот монастырь разделил все свои вотчины на несколько приказов, находившихся в заведывании у посельских старцев. Значительно хуже сохранились архивы бояр и служилых людей. Из боярских архивов наиболее известен архив боярина Бориса Ивановича Морозова, дядьки царя Алексея Михайловича и фактического правителя Московского государства. В его архиве сохранились выписи из писцовых книг, хозяйственные документы, а также переписка по вотчине. В морозовских бумагах ярко выступает перед нами большой боярин в своей вотчине, не стесняющийся наказаниями и бранью. «И ты дурак, — пишет Морозов своему провинившемуся приказчику, — ни та, ни ся, пьяница ненадобный, бражник, все ходишь за брагою, а не за моим делом, и мне не радеешь и прибыли не ищещь, пьянством и нерадением многую у меня ты казну пропил».
Отдельные собрания актов сохранились от архивов купцов и посадских людей. Среди них на первом месте стоит архив Строгановых. Он занимает несколько обособленное место, потому что Строгановы были не столько купцами, сколько крупными феодалами XVI—XVII вв. От XVII в. сохранились записные книги актов на владения псковского купца Поганкина, записные книжки новгородских купцов Кошкиных и т. д. Наконец, уцелело большое количество частных актов, принадлежащих служилым и посадским людям, а также крестьянам.
 
       Виды частных актов Московского государства XVIXVII вв. были многочисленны и начали складываться уже в более раннюю эпоху (XIVXV вв.). Наиболее многочисленной и лучше всего сохранившейся группой являются земельные документы: вкладные, данные и купчие. Вкладная представляла собой документ, согласно которому вкладчик делал пожалованье, или вклад, в монастырь (чаще всего, земельное имущество). Данная грамота очень близка к вкладной и также говорит о каком - то пожалованье или даре. Разница та, что вкладная грамота обычно употреблялась для пожалованья в монастырь или церковь своего имущества, а данная носит более широкий характер и могла быть выдана кому угодно.
       Особенно часто встречаются купчие, устанавливающие продажу земельных имуществ в другие руки. К ним по своему типу примыкают меновые грамоты, в которых обе стороны, устанавливают условия обмена землей.
Для социальной истории Московского государства особый интерес представляют акты, связанные с поступлением в холопы и с выходом их на свободу. Запись в холопы производилась по служилым кабалам. В служилой записи называлось имя свободного человека, вступившего в холопство, и причины его похолопливания: «то... люди волные царя и великого князя, емлют, господине, у меня три рубли денег, и в тех, господине, денгах, даются мне на ключ в мое село Демидово, а по ключю, господине, даются мне и в холопи».
       Служилая кабала устанавливала срочное холопство, обусловленное обязанностью служить «за рост» (за проценты на занятые деньги), «по сроце полягут деньги, и мне... служити у государя своего по  вся дни во дворе». Нередко сделка была фиктивной; холоп заранее знал, что не будет в состоянии заплатить деньги «по сроце», и, следовательно, заведомо шел в пожизненную кабалу. В Москве кабалы выдавались в Холопьем приказе, а в провинции — в присутствии воевод и губных старост. Известны новгородские книги, сохранившиеся в составе б. архива Новгородского уездного суда. В них вносились копии выданных кабал. При всем его однообразии материал кабальных книг имеет крупное значение для социальной истории Московского государства. В кабалах XVII в. обычно указываются приметы нового холопа. В кабальной книге 1595 г. читаем: «Лета 7103-го августа в 27 день пришел перед губных старост перед Костянтина Загоскина да перед Третьяка Лутовинина Сидор Григорьев сын, а сказал: бьет челом в службе Ивану Аристову сыну Лупандену. А в кабали его пишет: се из Сидор Григорьев сын, лецом бел, а волосом рус, а очи серы, усом обнимаетца, возростом середней человек, занял есми у Ивана у Аристова сына Лупандена у Меншего пять Рублев московских денег августа от двадесят седмаго числа до августа ж до двадесят седмого числа на год, а за рост мни Сидору у государя своего у Ивана служити по вся дни во дворы; а полягут денги по сроце, и мне Сидору по тому за рост служити у государя своего у Ивана, по вся дни во дворе».
Особая отпускная грамота выдавалась холопам при выходе их на свободу. Обычно оговаривалось, что после смерти владельца до бывшего холопа «никому роду моему и племяни деча нет». Бояре нередко отпускали на свободу холопов вместе с их детьми по завещанию.
       Для экономической истории XVIXVII вв. интересны порядные записи и заемные и закладные кабалы. Под порядными записями понимались различного рода договоры на поставку предметов, на произведение работ и т. д. В крестьянских порядных обычно устанавливались обязанности крестьянина, садившегося на чужой земле. Образцом такой порядной может служить акт 1628 г.: «Се яз Гаврила Михайлов сын прозвище Богдан, плотник Пудожанин, порядился есми у пречистые богородицы Тифина монастыря у игумена Васьяна и у всей братьи Тифина монастыря: жити мне Гавриле у пречистые богородицы на Тифине посаде с посадскими людми, и тягло посадское и монастырское сделье всякое делати», и т. д. Порядные на житье заключали не только крестьяне, но и бобыли, церковные дьячки, дворники и т. д. Любопытны порядные на строительство церквей, на наем земли и в особенности на выучку ученика какому - либо мастерству. К такому же типу документов принадлежат ссудные и жилые записи.
       Заемные и закладные составлялись на деньги, на движимое и недвижимое имущество, даваемое в заем или оставляемое в закладе. Иногда заемная кабала сочеталась со служилой. Обыкновенная же заемная служила распиской в получении денег под проценты. Заемные и закладные кабалы являются ценными памятниками по истории закабаления сельского и городского населения Московского государства.
Своеобразный исторический материал дают поручные, т. е. ручательства за человека. Поручительства были постоянным явлением в XVI— XVII вв., иногда непременным условием для поступления, например, в ремесленники при большом монастыре и т. д. Поручители ручались за рекомендованного человека в его добром поведении с обязательством платить пеню, «буде он [имярек] за нашею порукою не станет... жить, или каким бездельем промышлять или сбежит» и т. д. Имеются поручные за плотников, мастеров, крестьян, подьячих и т. д. В XVI в. Иван IV брал подобные же поручные за своих бояр, но это было исключением из правила.
Наконец, к важнейшим частным актам относятся духовные частных лиц, сохранившиеся в большом количестве. По богатству и разнообразию содержания духовные выделяются из всех других актов. Завещатель обычно перечисляет все свое имущество и долги, указав в начале, что он пишет «сию грамоту духовную, в своем смысле и целом разуме, с кого что ми взяти и кому что дати ми». Духовные грамоты дают прекрасный материал по социальной истории XVIXVII вв.
       Кроме перечисленных выше, имеются и другие виды частных актов, но и сказанное позволяет убедиться в громадном их богатстве как исторических источников по истории Московского государства XVIXVII вв. Более подробные сведения об актах и их особенностях можно найти в специальном курсе дипломатики.
 
ЛИТЕРАТУРА К ГЛАВЕ XIII
 
       Материалы Посольского приказа издавались неоднократно. Важнейшими сборниками являются: Сборники Русского исторического общества, т. XXXV (Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством с 1487 г.), т. XXXVIII (Памятники дипломатических сношений Московского государства с Англиею, с 1581 по 1604 г.); т. XLI (Памятники дипломатических сношений Московского государства с Крымскою и Ногайскою ордами и с Турциею, 1474—1505 гг.); т. LIII (Памятники дипломатических сношений Московского государства с немецким орденом в Пруссии, 1516—1520 гг.); т. LIX (Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством, 1533—1560гг.); т. LXXI (Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством, 1560—1571). — Древняя российская вивлиофика (Ногайские дела).— Сборник князя Оболенского (посольство Ивана III к Конраду Мазовецкому, статейный список посольства в Бухару в 1620—1622 гг. и другие документы о сношениях со Средней Азией в конце XVI — начале XVII в.). — Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными (со Священной Римской империей), т. I (с 1488 г.) — т. X. — Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве министерства юстиции, кн. IV (статья Н. Н. Оглоблина, Обозрение историко-географических материалов XVII и начала XVIII столетий, заключающихся в книгах Разрядного приказа), М. 1884. — Акты Московского государства, т. IIII (по преимуществу на основании разрядных столбцов). — Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве министерства юстиции, кн. I, Спб. 1869 («Описание книг писцовых, переписных, дозорных, перечневых, платежных и межевых). — К. А. Неволин, О пятинах и погостах новгородских (Записки Русского географического общества, кн. VIII), Спб. 1853. — Новгородские писцовые книги, т. IIV, изд. Археографической комиссии, Спб. 1862—1910. — Писцовые книги Московского государства, под ред. Н. В. Калачова, ч. I, Спб. 1877. — С. Б. Веселовский, Сошное письмо, т. II, М. 1916 (большая часть посвящена вопросу о писцовых книгах). — Н. Н. Оглоблин, Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа (1592—1768), ч. I; Документы воеводского управления (Чтения в Обществе истории и древностей российских, 1895, кн. II); ч. II, Документы по сношениям местного управления с центральным (там же, 1900, кн. Ill); ч. III, Документы центрального управления (там же), 1908, кн. 1). — А. Викторов, Описание записных книг и бумаг старинных дворцовых приказов 1574—1725 гг., вып. 1, М. 1877. — Русская историческая библиотека, т. XXIXXIIXXIII (дела Тайного приказа). — М. Ф. Владимирский - Буданов, Хрестоматия по истории русского права, вып. 2 (формы актов Московского государства). — В. С. Иконников, Опыт русской историографии, т. I, кн. I, Киев 1891, стр. 578—645.— Русская историческая библиотека, т. XXXVII (монастырские приходорасходные книги), Л. 1924. — Хозяйство крупного феодала - крепостника XVII в., ч. III, изд. Академии наук СССР. — А. А. Введенский, Торговый дом XVIXVII вв., Л. 1924.—Книги псковитина посадского торгового человека Сергея Ивановича сына Поганкина, Псков 1870. — Акты юридические, изд. Археографической комиссиею, Спб. 1838. — Акты до юридического быта относящиеся, т. IIV.